Чтение онлайн

Собственная трусость была ему отвратительна, от неё физически сосало под ложечкой. Если бы только он поехал летом в Берлин вместо Новой Англии… Если бы не избегал всеми силами того, чтобы провести последний миг с отцом, который его не любил…

…Я стою подле тебя – точно такой же, как ты. Ты, старик, сражался с коммунистами – и вот я сражаюсь с ними тоже.

Шкип Сэндс выехал из Сайгона по трассе № 1 на каком-то автофургоне и поймал до Каокуена мотоцикл, везущий крохотный прицеп, полный восьмифутовых досок; последний отрезок пути занял почти два часа.

На полдороги он очень удивился, увидев, что навстречу движется чёрный «шевик» полковника, и замахал обеими руками, едва не свалившись с сиденья позади молодого мотоциклиста. Но было поздно. «Шевик» двинулся дальше. За рулём Сэндс узнал Хао, но пассажиров разглядеть не удалось.

На вилле он обнаружил белый «форд»-седан, припаркованный перед входом. Полковник ждал внутри, на диване в гостиной, потягивая из чашки кофе и глядя в книгу.

– Где Чунг?

– Уехал, – сказал полковник. – Пришлось его отсюда вывезти.

Он и сам не понимал, отчего испытал столь сокрушительное разочарование. Переселить двойного агента куда-нибудь на несколько дней – он бы и сам предложил такой выход.

– Куда он поехал?

– Вряд ли я могу тебе об этом рассказать.

– Ладно, соглашусь, в качестве временной меры…

– Это не временно. Всё кончено.

– Вы прекращаете работу?

– Да нет, но для тебя всё кончено. Всё, что касается твоего в этом участия.

– Но почему?

– Брось дурака валять.

Шкип не нашёлся, что ответить.

– Садись, Шкип. Нужно кое-что тебе сказать.

Очевидно, полковник привёз почту: на журнальном столике лежала пара конвертов.

– Это моя почта?

– Ты присаживайся, присаживайся.

Он сел на стул напротив.

– Что это за книга?

Дядя перевернул томик обложкой вверх. На ней значилось: «Истоки тоталитаризма».

– Ханна Арендт.

– Женщина, которая составляла отчёт о процессе над Эйхманом!

– Когда не могу заснуть, я читаю. А не спалось мне уже довольно внушительный промежуток времени, друг мой. Сна ни в одном глазу. Вот держишь книгу в руках, а слова перед тобой проплывают, проплывают… – Полковник раскрыл книгу на случайной странице и прочитал вслух: – «…на заключительных стадиях тоталитаризма является зло в своей абсолютной форме, поскольку его уже нельзя вывести из каких-либо по-человечески понятных мотивов». [125] – Он бросил книгу на стол. – Тут на каждой странице такие пассажи, что аж яйки скукоживаются. Эти евреи одержимы. Как им и положено. Одержимы своей нелёгкой судьбой. Но… они говорят правду о том, чему мы противостоим. Об абсолютном зле.

Он увидел, что в чашке у полковника чёрный кофе. Может, дядя был и трезв – Шкип не уловил запаха спиртного, – однако казался основательно поддатым.

– Твоя тётка Брайди требует от меня развода.

Шкип возразил:

– Но ведь она католичка.

– В мире больше не осталось истинных католиков. Я вот уже годами не бывал на мессе.

– Так что же, вы утратили веру в Бога?

– Да, утратил. А ты разве нет?

– Разумеется.

Полковник обильно набрал в лёгкие воздуха, как будто собирался вздохнуть, но с минуту лишь молча глядел на Шкипа.

– Мистер Чунг, я вами восхищаюсь, – наконец проговорил он.

Шкип оглянулся через плечо. Они были одни.

– Она хочет развода? Она действительно так сказала?

– Она уехала из Маклина, когда это сделал я. В прошлом году. Нет, в позапрошлом. За год до Тета. Помнишь, раньше мы отсчитывали время с момента убийства Джона Кеннеди, а теперь – со времени Тета?

– И вот тогда она вам об этом и сказала?

– Сказала, но я не поверил. Теперь верю. Наняла адвоката и подала иск о разводе. И правильно сделала. Обжаловать его я не собираюсь.

– Она привела какие-нибудь причины?

– Видит бог, причин у неё хватает.

– Ну а конкретно – или не мое дело?

– Она говорит, что я участвую в этой войне, чтобы убежать от своих жизненных неудач. И насчёт бегства она права. Я здесь потому, что не вернусь на родину. Ну куда мне возвращаться, скажи на милость? В это место, повергающее в недоумение, где полно левачествующих женоподобных додиков? Что будет, если я вернусь? Что тогда? Уйти на покой, удалиться в Северную Каролину, сдохнуть и получить в награду названный в честь меня сорокафутовый мост через какой-нибудь ручей? В любом случае, она правильно сделала. Война с абсолютным злом – дьявольски подходящий предлог, чтобы отвернуться от всего остального. Вот она со мной и разводится.

– И это вас расстроило, – сказал Шкип, – вижу, это действительно вас расстроило.

Теперь полковник позволил себе глубоко вздохнуть:

– Слишком много всего в последнее время навалилось. Мало того, что собственное дерьмо разгребать, так ещё эта возня с Чунгом… и матушка твоя… и вообще. Прости… Прости меня, Шкип.

– Это вы насчёт моей матери? Или о ситуации в целом?

– Да обо всём сразу. И насчёт твоей матери, конечно… Обо всём, в чём меня можно было бы обвинить. То есть почти обо всём. Но ведь никто из нас и не собирается уходить отсюда в великой радости. Мы проиграли эту войну. Мы пали духом.

«Говорите за себя», – так и тянуло ответить Шкипа, но он сразу распознал в этом позыве лишь непроизвольный оптимизм. Спросил:

– Хотите выпить?

– Нет, не хочу.

– Ладно.

– Сам-то валяй, если надо.

Он позвал Тхо. Полковник сказал:

– Мистер Тхо сварил кофе, и я отослал его домой.

Шкип пошёл на кухню, налил себе рюмку и осушил её одним глотком. Налил ещё и вернулся на своё место к дяде; все его движения сковывал страх. Отдал честь, не выпуская рюмки из ладони. От повторного глотка на глазах у него выступили слёзы, и полковник сказал:

– Ну, теперь-то встряхнёшься!

Впрочем, прозвучал дядин голос столь неверно и фальшиво, что он и сам, кажется, понял это и осёкся на полуслове. Сидел с чашкой кофе в руках и щурился словно от какого-то света, бьющего в глаза, но вот какого, Шкип толком сказать не мог, ибо день уже почти завершился…

– Сейчас меня и ангельский хор бы не утешил, – молвил он.

Шкипу было знакомо ощущение, которое испытывает ребёнок, стоя перед взрослым, – именно его испытывал он, например, перед матерью во время её припадков одиночества – желая только оставить этот миг позади, ожидая лишь заветной фразы: «Ну всё, можешь идти», ожидая, когда уже кончится эта безжалостная близость.

Несколько томительных секунд дядя взирал на него как баран на новые ворота.

– Слыхал инаугурационную речь Никсона?

– Нет, – ответил Шкип. – Вернее, не полностью.

– Он говорил об исполнении обязательств, о защите нашей чести – но ни слова о победе. Ни слова ни о будущем Вьетнама, ни о будущем детей, которые попадаются нам тут на глаза. Никсон… Меня не волнует, что он говорит, это по его глазам видно: он прокрутил всю игру в уме, ход за ходом – и пришёл к проигрышу. Вот как он это видит. Ты за кого голосовал? За демократов?