Чтение онлайн

Через полчаса дядя Хюи спросил:

– А что там у нас насчёт еды?

– Уже иду, – сказала его жена, и все трое поднялись с пола.

Дядя повёл его по садовым тропинкам и по пути с гордостью представлял племянника людям, которых Минь знал с самого детства. Все спрашивали, почему это сегодня, в годовщину рождения любимой тётушки, он решил не надевать формы. В доме младшего брата дяди Хюи женщины оставили их одних, а несколько родственников-мужчин собрались поприветствовать возвратившегося пилота. Брат этот, по имени Туан, хотя и назывался дядей Миня, не приходился юноше роднёй. В жизни Туана, похоже, произошли изменения. Всего его как-то перекосило. Может, у него случился инсульт. Вся его правая сторона как будто оплавилась – и веко, и плечо, и нога, прогибающаяся в колене. Левый же глаз был широко распахнут и не моргал. Может, дядя получил ранение. По словам американцев, по всему течению Меконга со времён Тета действовали вьетконговцы, хотя Минь и не был в этом столь уверен. Возможно, дядя Туан и сам состоял во Вьетконге. Юноша ни словом не обмолвился о его инвалидности. Как и никто другой. Мужчины курили сигареты и пили чай из крохотных кофейных чашечек. Когда один из мужчин спросил Миня о его тёте и дяде в Сайгоне, дядя Хюи бесцеремонно прервал учтивый рассказ Миня об их семейном счастье:

– Он сдаёт мне в аренду дом без земли. Мне приходится арендовать землю у старого Шанга. Шанг получает сорок процентов от моего урожая. И Хао ещё думает, будто это он страдает!

Они вернулись в дом, и Минь лёг вздремнуть на постель, в которой проспал всё детство.

Проснулся он в замешательстве. Где-то хрипло, как удавленный младенец, распевал горловые трели потомок знакомых ему с детства петухов, и на секунду он подумал, что сейчас рассвет. За стенами смеялись и перекликались детские голоса. Съехалась всё семейство – должно быть, дело шло к вечеру. Почти все стены комнаты, сколоченные из грубых досок и крытые жестью, занимали большие окна, так что Минь отодвинул сетку, сел и увидел в нескольких метрах надгробия, под которыми покоились оба его двоюродных дедушки. В этой самой постели он спал со своим младшим братом.

Запах от простыней шёл свежий, но они покрывали всё тот же самый матрас, остро бьющий в нос затхлым духом пера и застарелого пота, а над головой была та же самая оцинкованная жесть для выпечки, под которую переселились они с Тху, когда умерла их мать, в семье, которая не была им родной семьёй. Положение чужаков сблизило их друг с другом настолько, насколько бывают близки только дети, лишённые всякого понимания того, что время когда-нибудь раскидает их в разные стороны.

В пять часов вечера дядя Хюи созвал семью в гостиной.

Все стали ждать, пока он зажжёт свечи у алтаря перед домом, двигаясь среди своих авокадовых и кумкватовых деревьев, лавируя между соседских брюк, блузок и футболок, которые сушились на разноцветных пластмассовых вешалках на ограде из сетки. Он поклонился духам предков, вошёл в гостиную, никого не поприветствовав, прошествовал через весь дом, чтобы постоять перед могильными памятниками на заднем дворе, а потом вернулся и положил на пол во главе залы две подушки. Скрестил ноги и сел перед ними, не сгибая спины. Остальные – дети, тётушки, двоюродные братья и сёстры, вся семья, над которой он главенствовал, – расселись вдоль стен, самые младшие – за пределами комнаты, окружив оба крылечных столба и прислонившись к ним спинами, словно пленники, привязанные к деревьям. Вся семья, не говоря ни слова, внимала дядиным речам. Обратился он лично к Миню.

– Моя сестра и муж моей сестры всегда были несправедливы по отношению к этой семье, – молвил он. – Ты тоже несправедлив к этой семье. Твой отец ходил в старшую школу, а я тем временем пахал и собирал урожай. Когда он умер, это списали на болезнь, которую он подхватил, пока был в горах, но я считаю, что его поразил смертельным ударом дух нашего отца, который умер от непосильных трудов вместо того, чтобы бросить рисовые поля, где должен был горбатиться его сын, мой брат и твой отец вместо того, чтобы ходить в старшую школу. Моя сестра вышла замуж за твоего дядю Хао, торговца, чтобы её сыновья жили в городе и получили образование в школе, чтобы они были готовы к процветанию. Её мужу Хао этот дом не нужен. Он достался ему в наследство от отца. Муж моей сестры, Хао, никогда здесь и не жил-то. Бывал здесь в детстве наездами, а потом, когда умерли его дед с бабкой, перестал приезжать совсем. Тогда этот дом стоял пустым. Затем умер отец Хао. Муж моей сестры, Хао, остался последним из всего их рода. У него не было сыновей, которые могли бы унаследовать его богатство. У него больше нет семьи. Он называет нас своей роднёй, но обращается с нами как с лошадьми и буйволами. Люди, которых ты видишь здесь, в этой комнате, присматривали за этим домом для Хао, для мужа моей сестры. Этот дом рассыпался бы от старости и был бы смыт муссонами, стены рухнули бы под сетью лиан и ничего бы здесь сейчас не стояло, если бы не наши каждодневные труды. Видишь вот эти вот мозоли у меня на руках? Видишь сгорбленную спину моей жены? Видел, как моя жена смахивала пыль со стен этим утром после того, как сходила на рисовые чеки и обратно? Видел, как она готовила тебе чудесное угощение, чтобы ты разделил его со всеми нами? Видишь перед собой накрытый стол? Чуешь восхитительный запах супа? Посмотри на эту курятину, на собачатину, на фрукты и понюхай пар, идущий от риса, – видишь, как взмокло у неё лицо? Вот так же и все, кого ты видишь в этой комнате, гнут спину для того, чтобы вы, остальные, могли жить в городе. Мы не платим за аренду. Такова наша договорённость с моим зятем Хао. Мой зять сказал нам, что наша забота о доме и составляет плату за аренду. Все мы и так уже отработали больше положенного. Вместо того, чтобы пахать как лошади и буйволы, надо было бы нам расплатиться сполна за аренду и позволить окружающим нас стенам разваливаться на куски. Я вообще подумываю поджечь это здание. Спалить его дотла. Этот человек, Хао, посылает тебя сказать мне, что я должен купить свой собственный дом, и ты приехал без малейшего почтения и любви к своей родне, чтобы передать мне его сообщение. А сейчас ведь военное время. Нам не на кого рассчитывать, кроме нашей родни. А ты человек, лишённый любви и почтения, сын вора, который отнял у меня возможность получить образование, и холуй вора, который отнимает у нашей семьи единственный кров. Когда я сожгу это здание, которое больше не служит нам домом, потому что он его украл, все, кто сидит здесь сейчас, умрут. А ведь твоя тётушка приготовила для тебя чудесное угощение. Прими пищу под этой крышей, а затем вернись в город и скажи этому человеку, за которого вышла моя сестра, что у него нет семьи, кроме его жены, потому что это здание превратилось в пепел, а каждый из нас – мёртв.

Дядя разжал лодыжки и поднялся на ноги, скрестив руки на груди.

Минь сказал:

– Спасибо, дядя.

Дядя Хюи хлопнул в ладоши, подошёл к столу и взял себе из стопки плоскую фарфоровую тарелку. Остальные в молчании последовали его примеру, наполняя свои тарелки или плошки фруктами из общей кучи, дымящимся рисом и супом, кусочками собачатины и курятины.

Некоторые дети были слишком малы, чтобы понять дядину речь. Эти поели быстро, оставили свои миски на полу и пустились со смехом носиться по двору, то и дело возвращаясь обратно за новой порцией. Ребята постарше тоже включились в игру. Взрослые заговорили о другом: сначала из любезности и смущения, потом – с искренним интересом, наконец – даже с некоторым воодушевлением. Девушки запели песни. Дядя предложил Миню, чтобы тот передал Хао: и сам дом, и его обитатели уничтожены американской бомбой. Минь поблагодарил его повторно.

Когда он проснулся на следующее утро, дядя уже ушёл на рисовые чеки. Вместе с тётушкой и несколькими кузенами и кузинами Минь выпил кофе, обнялся со всеми по очереди и двинулся по тропинке вдоль канала к дороге в город, где ему предстояло объяснить дяде Хао, что выбивание денег из дяди Хюи не стоило затраченных усилий.

Шкип опустился на колени у открытого бокса, стал один за другим вынимать лотки с картотекой – в нос ударил терпкий дух бумаги и клея, к горлу подкатила лёгкая тошнота и гнев за многие месяцы, в течение которых приходилось ему дышать этими запахами (как теперь выяснилось, напрасно) – нашёл букву Д, бегло пролистал карточки, отгибая края, и выдернул три записи, выполненные дядиным рубленым почерком:

ДД

И восстал над Ковчегом дымовой столп, похожий на кедр. И столь прекрасное благоухание нёс он миру, что воскликнули народы: «Кто эта, восходящая от пустыни как бы дымовое древо, окуриваемая миррою и фимиамом, всякими порошками мироварника?» Песня Песней 3:6

ДД

И покажу знамения на небе и на земле: кровь и огонь и пальмовые деревья дыма. Солнце превратится во тьму и луна – в кровь, прежде нежели наступит день Господень, великий и страшный. Иоиль 2:30, 31

ДД

«Столп облачный» – Исход 33:9, 10. Букв. – «древо дымовое».

С гибели полковника минуло теперь уже шесть недель, и на вилле Буке царило состояние беспорядка и бессмысленного похмелья, придающее заточению Шкипа какой-то новый оттенок. Раз в неделю приезжал Хао с журналами и открытками с соболезнованиями по поводу смерти Беатрис Сэндс. Со стороны РЦОБа, или на кого там работал Кродель, относительно вопроса об участии Шкипа в какой-то сомнительной комбинации не замечалось никаких телодвижений. Разумеется, раз уж главный комбинатор приказал долго жить, следовало надеяться если не на прощение, то, по крайней мере, на послабление. Он всё ждал, когда Хао привезёт повестку о вызове. Но время шло, а ни от каких органов власти не было слышно ни словечка.

Тем временем Сэндс посчитал нужным составить для «Стадиз ин интеллидженс», печатного органа Управления, набросок своего рода биографии – чего-то более пространного, проливающего более обильный свет на жизнь и судьбу полковника Фрэнсиса Ксавьера Сэндса, нежели один-единственный абзац некролога в соответствующем разделе «Ньюсвика», вышедшего десять дней назад. Он сел за стол в комнате наверху, которую в последнее время занимал двойной агент полковника Чунг, и открыл записную книжку на пустой разлинованной странице. Что он знал такого, чего не знали в «Ньюсвике»? Кусочек оттуда, кусочек отсюда… Тётя Грейс, которая породнилась с их семьёй через брак, рассказывала о том, что род их изначально именовался Шонесси из графства Лимерик, и о том, почему его прадед Чарльз Шонесси предпочёл назваться Сэндсом, и даже был ли он, собственно, Чарльзом, история умалчивала. В Бостон Чарльз приплыл на американском корабле, потому что тогда так делали все, объяснила тетя Грейс, потому что самолётов, сообщила она юному Шкипу, тогда ещё не изобрели; может быть, новоиспечённый иммигрант сошёл на берег вместе с командой и представился гражданином Соединённых Штатов, позаимствовав фамилию (а вероятно, и имя) капитана. Он работал в доках, женился при первой возможности, произвёл на свет двоих детей, девочку и мальчика, и умер в возрасте тридцати с небольшим лет, не повидав толком страны дальше Бостонской гавани. Фергус, его сын, дедушка Шкипа, работал усерднее Чарльза, произвёл на свет больше детей – Раймонда, Фрэнсиса и Уильяма, а затем и двух девочек, Молли и Луизу, – да и прожил дольше, до пятидесяти с небольшим. Все трое мальчиков ходили в начальную школу Святой Марии, и здесь история семьи в том виде, в котором её излагала Грейс, становилась главным образом историей Фрэнсиса, среднего брата. Из школы Святой Марии Фрэнсиса выдворили за какую-то неназванную провинность и сослали на пару лет в государственную школу, также не сохранившую своего названия, а затем он всё же вернулся в старшую школу Святой Марии, где играл на ключевых позициях в футбольной команде, добросовестно соблюдал дисциплину, усердно учился и получил допуск в Нотр-Дам. Падение и последовавшее за ним чудесное искупление грехов превратили Фрэнсиса в выдающуюся личность, предмет всеобщего интереса и пример для подражания – пример того, что можно ударить лицом в грязь, а потом встать на ноги и направиться к Нотр-Даму.

Воспоминания самого полковника были не историями, а скорее историческими анекдотами. Целостного жизнеописания из них было не составить. Он поступил в Нотр-Дам, если Шкип правильно помнил, в тысяча девятьсот тридцатом или тридцать первом году. Снова хорошие отметки, и вот, пожалуйста – студент-первокурсник уже играет в полузащите команды Нотр-Дама во время последнего года тренерства Кнута Рокне. О Рокне полковник мало что рассказывал, и Шкип заключил, что знаменитый тренер не уделял команде первокурсников особого внимания. В середине второго курса Фрэнсиса перевели в основной состав. Обучение он окончил с высшим баллом во всей группе, до этого момента не совершив ничего, чтобы выделиться как-то из числа сильных и старательных юношей, за исключением образования, которое вывело его на новый уровень, вознесло его выше очевидных возможностей, на которые мог рассчитывать бостонец из низших слоёв среднего класса, – работы в доках или службы в полиции, – однако его он, как кажется, сбросил после выпускной церемонии вместе с парадной мантией, чтобы тут же ринуться на поиски приключений.