Чтение онлайн

Неизвестно, какое именно событие сделало из Фрэнсиса безумца и героя, но произошло оно, как заключил Шкип, где-то между 1935 и 1937 годами, в период его биографии, окутанный тьмою неизвестности. Очевидно, тогда он направился на запад. Краем уха Шкип слышал что-то о товарных вагонах и ночлежках для бродяг, о каком-то родео, о каком-то публичном доме в Денвере, о тюремном заключении, о некоем непродолжительном и загадочном браке – в основном от матери Шкипа, Беатрис, и ни слова – от самого полковника. Однако дядя не раз намекал на опыт работы с самолётами – на починку двигателей для летающих цирков [128] и сельскохозяйственных распылителей, на подсобный труд на аэродромах и в ангарах – впрочем, ничего из этого, по его мнению, не заслуживало подробного рассказа, – а также на определённого рода связь с китайскими рабочими в Сан-Франциско во время этого же периода, когда Япония вела войну с их Родиной. Захватил ли его сознание и определил ход всей дальнейшей жизни кто-нибудь из лётчиков или какое-нибудь событие с участием китайцев, Шкип не знал, да и не мог знать; однако в конце 1937 года юный Фрэнсис, которому тогда было около двадцати шести лет, вернулся в Бостон, нашёл работу в доках и записался в Городской колледж на вечерние курсы подготовки к сдаче экзамена для курсантов ВВС. Поступил в армию, проходил обучение в Теннесси на бипланах «Стирмен», а затем – в Миссисипи и во Флориде на низкопланах «Валти Вэлиант», а к 1939 году уже летал в звании капитана на истребителях «Пи-40 Уорхок» и обучался в свободное время (вместо того, чтобы поспать) вождению более крупных самолётов, включая бомбардировщики.

В 1938 году он женился на Бриджед Маккарти, подруге детства. К 1940 году у него уже родилась дочь Энн и был на подходе сын – Фрэнсис-младший, который впоследствии утонул летом 1953 года во время парусной регаты от Бостонской гавани до Нантакета. Шкип ни разу не слышал, чтобы его дядя упомянул об этой трагедии.

В начале 1941 года капитан Сэндс подал в отставку из армии по соглашению между китайцами, правительством США и полувоенной компанией «Сентрал Эйркрафт» [129] , чтобы вместе с примерно сотней других американских пилотов сделаться наёмным лётчиком ВВС Китайской Республики в составе американской добровольческой группы Клэра Шеннолта, известной под названием «Летающие тигры», которая поставила перед собой задачу защищать Бирманскую дорогу, снабжающую китайские войска. Каждому американскому добровольцу было обещано в конечном итоге вернуться в армию в прежнем звании и получать шестьсот долларов в месяц в качестве жалования и пятьсот долларов за каждый сбитый японский самолёт. Здесь капитан совершил более сотни вылетов на своём «Пи-40» и получил причитающуюся ему долю награды. Однако в декабре 1941 года – через несколько дней после смерти своего брата в Перл-Харборе – он предложил выйти на замену товарищу, слёгшему с малярией, в качестве пилота модифицированного «Ди-си-3» и поучаствовать вместо него в воздушно-десантной операции английских коммандос, среди которых находился и Андерс Питчфорк; на обратном пути самолёт капитана был застигнут огнём какой-то из весьма немногочисленных японских зенитных батарей и рухнул на рисовые чеки, но, по словам самого лётчика, не раньше, чем ему отстрелили второе крыло. Несмотря на помощь местных жителей, японцы схватили его и заставили – вместе с Питчфорком, также взятым в плен, и шестьдесят одной тысячей других военнопленных – трудиться на железной дороге Сиам – Бирма: терпеть болезни, избиения, пытки, голод. Там-то его как-то раз и накормили куриным яйцом. Затем без объяснения причины посадили на судно, идущее из Бангкока, – возможно, для переброски на Лусон, а возможно, и в саму Японию, но у побережья Минданао капитан сбежал с помощью одной пугающей уловки. Один из пленных за время заточения в почти невентилируемом трюме под палубой сошёл с ума, и их пленители пообещали задраить люк и задушить их всех, если он не прекратит орать. И вот капитан Сэндс, на которого пал жребий, удавил этого человека насмерть. Сбежать было нельзя – тогда бы всех оставшихся ждало наказание; однако капитан, запятнавший душу грехом убийства ради спасения остальных своих товарищей по несчастью, потребовал права совершить хотя бы попытку к бегству – чтобы его подняли через люк вместе с трупом жертвы. Если японцы выбросят его за борт под видом покойника, как надеялся он, то побег останется незамеченным. Уловка сработала. Несмотря на то, что капитан ослаб от года тяжкого труда и жестокого обращения, он проплыл много миль, неделями питался в джунглях подножным кормом и прожил два года в нескольких островных деревнях в море Сулу, после чего ему удалось найти место на грузовом пароходе, который доставил его в Австралию. Потом он сразу же вновь вступил в авиакорпус армии США и вернулся в Бирму для выполнения секретных воздушных заданий, зачастую – совместно с британскими подразделениями коммандос. Заслужил немало солидных наград, быстро поднялся в звании и вышел с войны полковником – Полковником с большой буквы П, железной громадиной, о которую сломалось великое множество молотов.

Склонность к насилию полковник считал неизбежным свойством человеческой природы, а военных – осенёнными особым благословением свыше. Служба в армии в мирное время, должно быть, уязвляла его самооценку. Вскоре после войны повышения в звании прекратились. Ещё одно тёмное пятно в биографии. Для кадрового офицера прекращение стабильного продвижения по службе было дурным знаком, равносильным увольнению. Конкретная причина неприятностей – какой-либо проступок, оплошность или нарушение устава – в его послужной список так и не попала, но общая причина была достаточно ясна. Полковник умел руководить, но был не способен подчиняться.

Насколько понял Шкип, полковник попросился работать в ЦРУ ещё в 1947 году, как только Трумэн основал Управление, но его прошение в течение нескольких лет обходили молчанием, он же за все те годы успел отслужить на многих южных базах ВВС – за этот промежуток времени дядин типично-бостонский выговор мутировал в манеру речи, свойственную лишь ему одному, а пристрастие к спиртному усугубилось ещё сильнее. В начале пятидесятых его всё-таки приняли на службу в Управление – опоздавшего среди сотрудников первого поколения, постороннего без какого-либо опыта работы в УСС, но с огромным багажом службы в Юго-Восточной Азии, над которой тогда поднимал голову Красный Китай. На Филиппинах, в Лаосе, во Вьетнаме и, временами, поначалу – в Малайе с Андерсом Питчфорком и «малайскими скаутами» [130] , просто так, забавы ради, причём всякий раз в полувоенном формате и обычно вне поля зрения Лэнгли, сосредоточенного тогда на Восточной Европе и Советах.

На Лусоне он тесно сотрудничал с Эдвардом Г. Лансдейлом – они вместе подавляли возникший там очаг коммунистической угрозы, боевиков Хукбалахапа. Лагеря для военнопленных сформировали его характер: научили верить в себя, на лету овладевать новыми навыками, сражаться без единой мысли о том, чтобы сдаться, и вообще всячески проявлять героизм. Лансдейл сформировал его методы: научил доверять местным жителям, изучать их песни и сказки, бороться за их сердца и умы. Впрочем, что любопытно, а может быть, и загадочно, будучи во Вьетнаме, полковник, похоже, никак не контактировал с генералом Лансдейлом.

Вьетнам стал апогеем полковника – но он же стал его крахом и погибелью. Предоставленный самому себе, он мог бы выиграть тамошнюю кампанию одной левой, но теперь азиатскую угрозу наконец-таки восприняли всерьёз, в Лэнгли зачесались и обратили на неё внимание, в дело вмешался Конгресс. Полковник с горечью высказывался о том, что обещанные выборы отменились, а обещанное воссоединение отложилось на потом. Когда армия США прибыла с более крупными силами, полковник затаился в ожидании. Зеленые береты ему не уступили – видимо, слишком уж широко сформулированными показались его цели и слишком туманными – основания полномочий. Он стал незаменимым помощником для некоторых вертолётных штурмовых групп, а затем, в 1965 году – для Двадцать пятой пехотной дивизии. Королём Каофука. Отдела «Пси». Операции «Лабиринт». Ну и «Дымового древа».

Более всего на свете мировоззрение полковника определилось временем, проведённым с Лансдейлом на Филиппинах. Покорённый силой мифа, он и сам стал мифологическим персонажем: отчасти в жизни, но особенно – после смерти. По словам Нгуен Миня, молодого пилота, которого полковник прозвал Везунчиком, в посёлке Биньдай в дельте Меконга или где-то в окрестностях полковник держал жену. После пленения и смерти полковника от рук вьетконговцев его тело вернули в деревню – либо в назидание всем остальным, либо как дань чести тому, как стойко он вынес последние мучения; труп доставили вдове с вырванными пальцами, глазами, языком и переломанными костями. Жители посёлка, который когда-то был католическим приходом, закопали труп в землю во дворе часовни (сама часовня была в основном из бамбука, и к тому времени от неё ничего не осталось) в гробу из толстых и грубых досок красного дерева, запечатанном дёгтем. Сразу после этого, прежде чем могилу стало можно залить бетоном для её закрепления, хлынули дожди – и лили сутками напролёт, что вообще-то крайне редко случается в это время года. Под воздействием ливней и в отсутствие деревьев, которые могли бы укрепить почву корнями, свежевзрыхлённый краснозём могильной ямы стал достаточно жидким, чтобы через три недели после того, как гроб зарыли в землю, тот поднялся на поверхность – и полковник Сэндс воротился с того света. Жители деревни вскрыли гроб и обнаружили под крышкой красивого черноволосого американского пилота с пальцами рук и ног в полном порядке – обнажённого юного полковника Фрэнсиса, целого и невредимого. Обложили его камнями, пробили в его вместилище отверстия, чтобы туда затекла вода, и снова опустили в могилу. Тем не менее, это его не остановило. Снова полили дожди, близлежащий канал вышел из берегов, размыл пустынный церковный двор и унёс потоком гроб вместе с полковником. Видели тот плывущим вниз по реке Хау; видели домовину в Анхао, Каокуане, Кагое; наконец, видели, как гроб с полковником уходит через протоку Диньан в Южно-Китайское море.

Джимми Шторм, как только до него донёсся слух, приехал в эту деревню. Отыскал женщину, которая, похоже, была женой какого-то американца, и поселяне сопроводили его к месту захоронения этого американца. Лежало оно, по-видимому, нетронутым. Но что касается того, кто там покоился, сколько времени и так далее – что касается этих вопросов, то Шторм ушёл ни с чем: по-английски из них не говорил никто, по-французски они говорили очень плохо, а сам он и того хуже – поэтому Шторм покинул деревню, так ничего толком и не выведав. Да и Шкип узнал об этом через третьи руки: через Хао, от Миня, который дал Шторму координаты деревни с могилой.

В то же время Шкип получил известие от тети Грейс, а также заверения «Ньюсвика», что полковника похоронили в Массачусетсе – без воинских почестей, в соответствии с желанием его супруги. Шкип предпочёл миф. В мифе говорилась истина. Дядя был поистине выдающейся фигурой для этого мира – особенно на фоне его собственных представлений об этом мире. Шкип сожалел о том, какую роль поручили ему под занавес – роль предателя среди повстанцев. Под занавес полковник принялся искать причины не только для того, почему операция потерпела неудачу, но и для того, почему у него разбилось сердце, принялся высматривать предательство в самом центре событий и в форме классического преступления чудовищных размеров, а что могло быть более чудовищным, более соответствующим духу древнеримской трагедии, нежели предательство со стороны собственного дома, со стороны племянника, родной кровинки? Слишком широка оказалась его душа для этого мира. Он отказался рассматривать свой провал как типичный случай, отказался от любого сотрудничества с подобными Марку Аврелию: «Люди будут делать одно и то же, – писал старый император, – как ты ни бейся». Полковник сам писал свою биографию крупными мазками, увлечённо следил за сагой о собственных похождениях, гнался за мифом о самом себе по лабиринту туннелей, вторгался в страну фей из детских сказок и возносился вверх по дымовому древу.

Повестка пришла в многоразовом межведомственном конверте, адресованном ему для передачи через отдел «Пси», спустя восемь недель после смерти полковника. Снова обед, снова Фосс. Сэндс ожидал, что будет и Кродель.

Он попросил Хао высадить его на перекрёстке у реки, прошагал пешком несколько кварталов до «Континенталя» и, обильно потея, вошёл внутрь. Рик Фосс уже сидел в холле в искусно вырезанном лакированном кресле. Без сопровождения. Фосс встал и пожал Шкипу руку – с некоторой усталостью, словно это он сам брёл сюда через реки и горы.

– Мои соболезнования насчёт полковника.

– Да уж, вот это был человечище…

– О да, господи. И мне очень жаль.

– Как и мне.

– Как и нам всем. В последнее время у нас одни только потери.

Было всего одиннадцать утра. Сэндс спросил:

– Ещё не проголодался?

– Давай назовём это вторым завтраком – или, может, предварительным обедом? Мне хотелось немного забежать вперёд.

– Забежать вперёд? Почему мне не нравится то, как ты это говоришь?

– Мне придётся съесть свою шляпу.