Чтение онлайн

– В смысле, когда ты говоришь, что он был «узником» Лэнгли…

– Ну наконец-то дошло!

Следом требовалось спросить, не заимел ли полковник каких-то серьёзных проблем, не попал ли в некое сложное положение, фатальное для карьеры. Но за этим последовал бы другой вопрос: до сих пор ли у полковника проблемы, а потом: а у кого ещё проблемы? Вот у меня, к примеру, есть проблемы?

По этой причине Шкип проглотил все вопросы. Теперь ими фонтанировал Фосс:

– Что случилось на Минданао четырнадцать месяцев назад?

– По-моему, ты должен был видеть донесение.

– Читал я твоё донесение. Я же его и расшифровывал. Сидел прямо рядом с телетайпом, когда оно пришло под грифом «только лично».

– Хорошо, если там стоял гриф «только лично», почему ты его расшифровывал?

– «Только лично» – это неофициальная степень секретности, ты же в курсе, я уверен. Это из «Джеймса Бонда».

– Ну а всё-таки – из уважения?

– Уважения к кому?

– Уважения ко мне, ну и к адресату.

– Мы просматриваем всё, что адресовано полковнику. Или посылается полковником.

– Тогда ты знаешь, как там было дело.

– Ага. Полковник его провалил.

– В моём донесении этого нет, Рик. Перечитай.

– Можешь мне рассказать, зачем он тратит драгоценное время и ресурсы, пытаясь разыскать материалы какой-то там кинохроники об игре в мяч?

– Нет, не могу. В бейсбол?

– В футбол. О некоем футбольном матче. Он пытался подрядить целый транстихоокеанский авиарейс для перевоза каких-то катушек с плёнкой. Он что, возомнил себя президентом?

– У полковника есть причина для всего, что бы он ни делал. – У Шкипа вскипала кровь. Он был готов треснуть Фосса бутылкой. – Что ещё за футбольный матч?

– «Нотр-Дам» против команды Мичиганского университета. Играли в прошлом месяце.

– Без понятия.

– Полковник собирает больше разведданных по матчу «Нотр-Дам» – «Мичиган», чем по противнику, – Фосс взглянул на часы и дал знак рядовому ВВС.

– Везёшь ему его футбольную плёнку?

– Шкип. Шкип. Никто не даст ему никакой футбольной плёнки. – Он встал и протянул руку. Шкип пожал её – крепко, насколько смог. – Смотри там, – сказал Фосс, и пока он подбирал слова, его взгляд излучал человеческое сочувствие. – Увидимся на войне.

Его джип уезжал. Он отвернулся.

Сэндс выпил ещё две бутылки пива, и, когда землю окутало тьмой, покинул увеселительный парк и поел в кафе рыбы с рисом. Через дверной проём на улице можно было понаблюдать за небольшим зрелищем: там стоял пьяный парень с обожжённой и перевязанной рукой на бандаже, что не мешало ему поджигать петарды и кидать их под ноги прохожим, которые с визгом отскакивали в сторону. К девяти вечера весь городок гремел праздничными взрывами. День независимости в Сан-Маркосе его впечатлил, но этот проходил разнузданнее и решительно опаснее, воздух полнился настоящей ружейной стрельбой и мощными громовыми раскатами, словно на ночной город обрушился вражеский авианалёт. Шкип подумал, что в Южном Вьетнаме, наверно, более умиротворённая обстановка. Забрёл в район красных фонарей (Анхелес мало чем ещё мог похвастаться) – пока проходил мимо гнилых лачуг, сотрясаемых звуками рок-н-ролла, жарких и пропитанных разложением, словно вампирские усыпальницы, его преследовали слякоть, гнусная вонь, жадные, бесстыдные взгляды полоротых женщин. Необъяснимая, распутная загадочность азиатской ночи. Юго-Восточную Азию любил он так же пылко, как Америку, но втайне, с этаким мрачным сладострастием; тогда же Сэндс признался себе без всяких обиняков: его не волнует, вернётся ли он когда-нибудь домой.

Начиная с третьего дня после Рождества Джеймс прекратил звонить друзьям, перестал отвечать на звонки Стиви. Проводил время, смотря по телевизору мультики вместе со своим десятилетним братом Беррисом и насколько возможно разделяя с ним незамутнённость беззаботного детства.

В новогодний вечер он пошёл на тусовку. Была там и Стиви. Она обиделась и не общалась с Джеймсом. Сидела на заднем дворе с Донной и другими подругами, дублёршами из группы поддержки и будущими кандидатками в королевы выпускного бала, столпившимися под тучей общего негодования. Хорошо. Девушкой, которую он всегда желал на самом деле, была Энн Вандергресс – она перешла учиться в старшую школу Пало-Верде в том же году, что и Джеймс, и стояла теперь в дверях на кухню, блистала красотой и болтала с парой парней, которых он видел впервые в жизни.

Джеймс пил ром. Никогда прежде не пробовал этот напиток.

– У нас он называется «два-ноль-три», – сказал кто-то.

Если Джеймс собирался на войну, где его вынесут из миномёта или убьют как-нибудь по-другому, то сейчас жалел, что когда-то замутил со Стиви Дейл.

– Что ж, чёрт его дери. Этот ваш «три-ноль-два» идёт легче, чем пивас, – согласился он.

Говорила с ним Энн Вандергресс. Она была медовая блондинка, всегда носила миловидный макияж, и сам Джеймс ни за что к ней не подошёл бы, потому что ему она казалась слишком юной, чистой и возвышенной, – впрочем, за последний полный год в школе он слышал, будто она встречается со старшеклассником-футболистом, Дэном Кордроем, потом – с другим, приятелем Кордроя Уиллом Уэббом, потом – с долбаной половиной команды, и всегда со старшеклассниками, причём якобы даёт всем до единого.

– Ты такая охеренно красивая, знаешь? – сказал он. – Я тебе никогда такого не говорил, разве говорил когда-нибудь, а?

Хотя теперь Джеймсу казалось, что она уже немного не такая красивая, какой он её запомнил, несколько отяжелевшая, с более толстыми щеками. Повзрослевшая, но не в хорошую сторону; скорее таким образом, что напоминал о среднем возрасте.

Какой-то отдельный глоток рома застрял у него в горле и чуть не заставил подавиться, но потом без помех стёк вниз, только после этого горло онемело, и он почувствовал, что может глотать хоть гвозди, битое стекло или горящие угли.

Следующий час пролетел скомкано, Джеймс пронёсся по нему, как по коридору. Губы сделались ватными, и он промямлил, пуская слюни:

– Н-ни разу в ж-жизни так не н-напивался!

Кажется, вокруг него собирались люди, смеялись, но это было не точно. Комната накренилась куда-то вбок, и сама стена вдруг наподдала ему по заднице. Чьи-то пальцы, чьи-то руки хватали его, пытаясь распрямить, словно щупальца неведомого чудища…

Он вновь очутился в своём теле, вынырнув откуда-то из тьмы, и понял, что стоит на улице и держит в одной руке сигарету, а в другой – какой-то напиток.

Как неотвратимая катастрофа, над ним нависла Донна. Разъярённая, как огонь.

– Ты зачем такое сказал? Зачем вообще кому-то такое говорить?

Стиви была где-то на заднем плане, рыдала, склонив голову, девушки, сгрудившиеся вокруг, гладили её по голове и как могли сглаживали горе.

Во дворе его поддерживал за плечи Ролло. Донна вилась над ним, как пикирующий бомбардировщик, – так назойливо, что фиг ты от неё отмахнёшься.

– Донна, Донна, – хохотал, хрюкал, лаял Ролло, – он тебя не слышит, Донна! Хорош уже нотации читать!

– Стиви была почти беременна! Разве не понимаешь, она была бы вот-вот и совсем беременна? Как ты можешь так поступать?

– Почти беременна? – переспросил Ролло. – Почти?

Джеймс осел на колени и обхватил руками ноги Ролло.

– Она думала, что забеременела, ясно, Ролло? А? Нельзя же ему вот так запросто взять и кинуть её в последний вечер, когда он в городе, и тупо свалить в этот свой Вьет-на-а-ам! А, Ролло?

– Ясно!

– Вот и скажи ему!

– Ладно! Скажу! Джеймс, – окликнул его Ролло, – Джеймс! Ты должен поговорить со Стиви. Ты реально задел её чувства, Джеймс. Вставай, вставай.