Чтение онлайн

Как известно, общественное мнение редко обходит стороной представительниц женского пола экзотической внешности. К их числу в Перепёлках относилась Блондинка, с виду обычная женщина средних лет, среднего роста и упитанности. Впрочем, речь идет не о какой-нибудь там блондинке, а своего рода уникальной. Ещё в юные годы эта сельчанка остановила свой выбор на цвете волос Мэрилин Монро и с тех пор его никогда не меняла. От природы Блондинка была жгучей брюнеткой, и, чтобы добиться белоснежного окраса волос, ей приходилось попеременно пользоваться, то косметическими красителями, то перекисью водорода, а иногда и тем и другим одновременно, причем зачастую они вступали в химическую реакцию, придавая волосам Блондинки редкостные фосфорические оттенки. Многочисленные наблюдения местных жителей свидетельствовали о том, что в темноте её голова переливается полупрозрачными красками: красноватой, зеленоватой, синеватой, фиолетовой, а иногда даже серебристой и золотистой. Всё это радужное великолепие окружало шевелюру Блондинки, по утверждениям одних – в виде божественного ореола, а других – наподобие скафандра у гуманоида. «Почему же тогда её не прозвали Инопланетянкой или Светящимся шаром?» – спросите вы. Да потому что указанных спецэффектов она достигла именно за счёт того, что наперекор судьбе, или вернее сказать, природным данным, систематически обесцвечивала свою шевелюру.

Если Блондинка относилась к присвоенному ей поселковым обществом прозвищу весьма снисходительно, то другая сельчанка всей душой ненавидела собственное. Жители Перепёлок за глаза звали её Яичницей, а всё потому, что эта женщина стала жертвой собственного таланта. Несмотря на то, что всю свою жизнь Яичница провела в домохозяйках, слава о её чудесном омлете распространилась далеко за пределы родного посёлка. Для лица женского пола прозвище Омлет было неподходящим, поэтому жители Перепёлок остановили свой выбор на более приемлемом варианте – Яичница. Сутками напролёт соседи придумывали совершенно нелепые поводы, напрашиваясь к ней в гости, чтобы в какой-то момент прервать милую беседу бестактным вопросом: «Слушай, а ты меня своим омлетиком не угостишь?» За долгие годы Яичница к этому уже привыкла, а потому, грустно улыбнувшись в ответ, в который раз покорно отправлялась на кухню творить свои кулинарные чудеса, чтобы осчастливить ещё одного нахлебника, за глаза называвшего её столь неблагозвучным прозвищем.

Кроме того, в Перепёлках проживало несколько человек, носивших прозвища сугубо фольклорного характера. Нужно признать, что в этом была определённая логика, учитывая историческое происхождение большинства современных фамилий. Взять хотя бы русские: Мясников, Шаров, Воробьёв, Коновалов, Пороховщиков и др. В Перепёлках одного коренного жителя народ окрестил Веслом, то ли за счёт особенностей его телосложения, то ли это было данью рыболовецкому промыслу, которому Весло посвятил более десятка лет жизни, путешествуя по всему миру на палубе огромного судна. Нестандартность внешнего вида у Весла заключалась в следующей диспропорции: при росте метр восемьдесят он весил чуть больше пятидесяти килограммов, несмотря на то, что питался объёмно и разнообразно, во всяком случае, не хуже любого другого взрослого человека. Скорее всего, проблема заключалась в его метаболизме, сжигающем калории со скоростью крематорной печи. Благодаря этой внешней характеристике Весло, одно время проживавший в столице, успешно подрабатывал на киностудии актёром массовки, исполняя роли голодных, нищих и обездоленных, а один раз даже сумел сыграть саму Смерть. Кроме него, простецкое прозвище в Перепёлках получил механик местной автомобильной мастерской, которого сельчане прозвали Корытом. Однако винить в этом механику нужно было не кого-нибудь, а самого себя. Перебравшись в Перепёлки из большого города, он устроился на работу в местную мастерскую и первое время язвительно насмехался над старенькими автомобильчиками аграриев и животноводов, заявляя при встрече очередному клиенту: «Ну что, дядька?! Всё ещё катает тебя твоё корыто?», – подразумевая под корытом транспортное средство двадцатилетней давности. Крестьяне же в ответ лишь добродушно улыбались, понимая, что недавнему городскому жителю трудно усвоить один из главнейших постулатов их философского мировоззрения, гласивший: «Богатый человек – не тот, кто много зарабатывает, а тот, кто мало тратит!» Зачем покупать новый автомобиль, если, починив старый, можно поездить на нём ещё какое-то время? Хотя фермеры пропускали мимо ушей критические комментарии приезжего механика, в конечном итоге тысячекратно повторённое им слово «корыто» закрепилось в качестве его же собственного прозвища. Впрочем, спустя годы он к нему привык и уже не обижался.

В числе сельчанок, наделённых прозвищами, была бессменная секретарша периодически сменявшихся глав поселковой администрации, которую за глаза все называли Сверлом. Почему местные прозвали её именно так, мне стало ясно, когда я с ней пообщалась. Как-то раз мне потребовалось взять в мэрии справку о регистрации по месту жительства и по приходу туда выяснилось, что их выдавала женщина-Сверло. В здании поселковой администрации она занимала наипочётнейшее место, восседая на похожем на трон, большом кожаном кресле, установленном прямо перед кабинетом мэра, и поглядывала оттуда на посетителей с нескрываемым презрением. Приблизившись к секретарше, я вежливо с ней поздоровалась и коротко объяснила, зачем пришла. «Хм, – окатила меня с ног до головы негативно оценивающим взглядом Сверло и, отложив в сторону какой-то женский журнал, процедила сквозь зубы: – Документик Ваш предъявите!» Я покопалась в сумке, достала карточку с видом на жительство и протянула секретарше. Сверло покрутила её в руках и приклеилась ко мне немигающим взглядом: «А фотография на этом документе Ваша?» «А чья же?!» – опешила я. «Ладно, ладно, я только это хотела от Вас услышать, – буркнула она и вслед за этим настойчиво поинтересовалась: – Скажите, а кто у Вас муж?» Я назвала его имя и фамилию. «Странно, я такого не знаю…» – впилась в меня взглядом Сверло. «А Вы всех в этом посёлке знаете?» – полюбопытствовала я. «Ну не всех, конечно, однако, о тех, с кем лично не знакома, тоже наслышана, а вот названное Вами имя никак не припомню. Н-да-а-а, странно… – не отрывая от меня ни на секунду своего змеиного взгляда, заключила Сверло и после короткой паузы продолжила допрос: – А где он работает?» Я ответила. Сверло: «Кем?» Я ответила. Сверло: «А вы давно здесь живёте?» Я ответила. И всё же когда она спросила у меня: «А вы оба живёте на его зарплату?», – я не выдержала и попросила её объяснить, на каком основании она задаёт мне столь бестактные вопросы. «А зачем мне какое-то основание? – цинично ухмыльнулась Сверло. – Мы здесь, девушка, всё про всех знаем и про Вас тоже всё, что нам будет нужно, выясним». Признаться, в этом я нисколько не сомневалась.

По аналогии со Сверлом, некоторые прозвища жителей Перепёлок звучали неожиданно резко и даже грубо. К примеру, владельца местной скотобойни, весившего сто пятьдесят килограммов, сельчане за глаза прозвали Мордой. Вообще-то, это прозвище создавало довольно полное представление о размерах его лица, но в то же время нисколько не отражало имеющуюся громоздкость других его телесных пропорций. С таким же успехом ему могли бы приклеить прозвище Большая Нога или Огромный Живот. Хотя в указанном направлении жители Перепёлок тоже усмотрели некоторые нюансы, выделив из общей массы пару сельчан, одного из которых прозвали Пивной Бочкой, а другого Пивоваренным Заводом. В данном случае разница не качественная, а количественная, и непосредственно относящаяся к регулярно употребляемому ими пиву. Были в Перепёлках и парные прозвища, в частности, у матери и дочери, которых звали: Большая Беззуба и Малая Беззуба. Эти достопочтенные сельчанки, потерявшие из-за периодонтита две третьих своих зубов, так и не прибегли к протезированию, вследствие чего их улыбки выглядели на редкость плачевно, а в сумерках ещё и устрашающе. Сколько бы родственники и друзья не советовали им заняться устранением столь явного внешнего недостатка, Большая и Малая Беззуба, будучи работницами молочной фермы, продолжали отмахиваться от этой, на их взгляд, совершенно бессмысленной затеи: «Зачем на свой рот столько денег тратить? Кто тут нас испугается? Коровы что ли?»

Другую синонимическую парочку представляли собой владелицы бара, известные в Перепёлках под прозвищами Палка и Скалка. Шутка ли сказать, но если бы на месте Белки со Стрелкой, которых на борту космического корабля когда-то вместе запустили в космос, очутились Палка со Скалкой, то они разнесли бы его в пух и прах ещё задолго до взлёта. «А чего им не хватало?» – спросите вы. Всего и сразу. То, что было у одной, того тут же начинало недоставать другой, и на этой почве у них постоянно возникали конфликты, нередко заканчивавшиеся мордобоем. Палка и Скалка доводились друг другу родными сестрами по матери, с разницей в возрасте в несколько лет. Взаимную ревность и зависть у Палки и Скалки, скорее всего, объясняло то, что на протяжении всего детства их забирали к себе на выходные бабушки и дедушки по отцовской линии. Поскольку девочки были рождены от разных мужчин, родственники последних настраивали сестёр друг против друга. Разумеется, это никак не способствовало налаживанию между ними доверительных дружеских отношений, а во взрослом возрасте взаимное неприятие вылилось в бесконечные склоки, жалобы и обвинения, доходившие вплоть до драки. Усугублялся этот конфликт ещё и тем, что работали Палка со Скалкой в баре, доставшемся им обеим по наследству от матери. Обе сестры считали себя полноправными владелицами указанного заведения, и, когда одна пыталась установить на рабочем месте свои порядки, это неизменно сопровождалось активным противодействием со стороны другой, причем иногда выливалось в нешуточные потасовки, свидетелями которых неоднократно становились посетители бара. Впрочем, подобное зрелище нисколько не пугало подвыпивших сельчан, а даже наоборот, развлекало и давало повод посплетничать.

******

Если Палка со Скалкой дрались друг с другом на равных и по обоюдному согласию, то этого никак нельзя было сказать о жительнице Перепёлок, прозванной сельчанами Кулачихой за рукоприкладство по отношению к собственному супругу. Издевалась Кулачиха над ним не только физически, но и морально, оскорбляя и высмеивая на каждом шагу так, будто бы он доводился ей заклятым врагом. Супруг Кулачихи денно и нощно работал столяром и отдавал ей все свои заработанные тяжелым трудом деньги, а она сразу после замужества заявила, что не хочет работать и переквалифицировалась в домашние хозяйки. В отличие от Кулачихи, её супруг был очень добрым человеком покладистого характера. Наверное, поэтому он прощал своей вечно недовольной супруге обидные комментарии, а, может, делал это из жалости к ней, по той причине, что за тридцать лет совместного проживания они так и не обзавелись детьми, а женщины, как правило, склонны по этому поводу очень сильно переживать. В отличие от него, Кулачихе деликатность была глубоко чужда. Она прилюдно обзывала своего мужа дураком и кичилась тем, что в отличие от «этого дикаря» с дипломом школьного образования, у неё за плечами была «приличная карьера» в виде профессиональной подготовки на повара и двухлетнего стажа работы помощницей заведующего продуктовым складом. Как супруг Кулачихи ни старался не реагировать на её гневные выпады, однажды она таки довела его до белого каления. В ту ночь он не вернулся домой и не появился там ни на другой день, ни в последующие трое суток. Не на шутку обеспокоенные его отсутствием соседи заявили в полицию, а пару часов спустя служитель закона нагрянул к Кулачихе, чтобы выяснить, известно ли ей что-нибудь о местонахождении своего супруга. С выражением полного безразличия на лице она плюхнулась перед полицейским в кресло и, засмолив сигарету, выдавила из себя: «А мне-то откуда знать?» «Тогда хотя бы опишите его особые приметы», – замялся полицейский, никак не ожидавший подобного равнодушия. «Пока никаких, – бросила в ответ Кулачиха, – но как только вернётся домой, они у него сразу появятся!»

Что же касается типично домостроевского мужского рукоприкладства, то среди сельчан больше всех в этом отличился житель Перепёлок по прозвищу Злой. В моем представлении его угрюмое и туповатое выражение лица вкупе со столь неблагозвучным прозвищем ассоциировались с неким криминальным прошлым, которое, как мне казалось, он тщательно ото всех скрывал. Бил этот сельчанин свою жену не часто, но сильно, как правило, в ночное время и находясь в нетрезвом состоянии. В такие моменты бедняжка старалась не поднимать шума, чтобы не разбудить детей, а также соседей, которые могли вызвать полицейских. По привычке она молча сносила удары. Но однажды несчастная женщина дотерпелась до того, что Злой сломал ей руку. На следующий день он как ни в чём не бывало сопроводил свою жену к врачу, который отправил её на рентген, а затем наложил на сломанную руку гипс. Злой поблагодарил травматолога за оказанную помощь и напоследок поинтересовался: «Доктор, скажите, как это отразится на здоровье моей жены? Скоро она сможет, как и прежде, выполнять работу по дому: готовить, мыть и убирать?»

Чаще всего жители Перепёлок смягчали негативное содержание прозвищ. В этой связи мне вспоминается одна местная вертихвостка, мать девятерых детей, имена отцов у которых не знали не только её родственники и соседи, но и она сама. Вообще-то говоря, таковым мог быть любой из длинного списка регулярно навещавших её представителей сильного пола, а потому вполне логично было бы приклеить к ней обидное, но правдивое – Проститутка. Однако, сочтя это прозвище слишком вульгарным, сельчане нарекли наложницу любви ласковым словом Прародительница. Кроме того, в любом населённом пункте, пусть даже небольшого масштаба, по законам природы, непременно найдется человек маленького роста. К сожалению, и, как правило, буквально со школьной скамьи все кому не лень приклеивают низкорослым ребятам обидные прозвища, обзывая карликами, недомерками и т.п. Между тем, в Перепёлках такого мужчину по имени Симеон окликали Семечкой. Согласитесь, что на фоне других прозвищ оно выглядело необидным. Другого сельчанина, известного на всю округу чрезмерным газоиспусканием, местные окрестили попросту Горохом, несмотря на то, что могли прозвать Пулемётом или ещё более приземлённо – Пердуном.

Не могу обойти вниманием жителя Перепёлок по прозвищу Артист. Звали его так потому, что в своё свободное время, которого у него было предостаточно, он изобретал коктейли из спиртных напитков. С самого рождения Артист хромал на одну ногу и по этой причине нигде не работал, живя на пособие по инвалидности. Чтобы супруга Мария за исследования в данной области на него не ругалась, каждый вновь изобретённый коктейль Артист неизменно посвящал ей, любимой. К примеру, соединив кока-колу с водкой, он назвал полученную смесь – «Во! Кош-Мар!», коктейль из рома с травяной настойкой звучал у него, как «Ро-Ма-Нс»; смесь любого сорокаградусного напитка с лимонным соком – «Мария-Мона-Лиза»; коньяк вперемешку с неалкогольными напитками – «Мышь-Як»; но коньяк с мартини, употребление которого вызывало у него икоту – «Ко-Мар-Ик». Ликёр «Бейлис», смешанный с молоком, получил название «Бель-Мо»; а коктейль на основе бурбона и джина – «Бор-Машина». Попутно замечу, что Артист был не единственным жителем Перепёлок, зарекомендовавшим себя экспертом в сфере алкогольных инноваций. Другому специалисту в этой области местные совершенно справедливо присвоили прозвище Первооткрывателя, поскольку на какой бы праздник он не пожаловал, то сходу, даже не поздоровавшись, приступал к открытию бутылок со спиртным. Только после принятия на грудь залпом пары-тройки стопок он постепенно начинал интересоваться происходящим и принимать участие в беседах на различные темы, и при этом не переставал смешивать в своём бокале все подряд спиртные напитки.

Как это заведено в небольших населённых пунктах, большинство прозвищ присваивались сельчанам по роду их деятельности: Мясник, Винодел, Парикмахер, Почтальон, Пастух с Еловой Поляны и т.д. На этом фоне выделялась категория прозвищ образного характера, отличавшихся выраженным ироническим оттенком. К примеру, начальника местной строительной бригады сельские жители прозвали Крокодилом. Не исключено, что таковым он прослыл в глазах у своих подчинённых из-за чрезмерной жёсткости характера, однако, своим происхождением указанное прозвище было обязано исключительно стилю его одежды. Главное место в гардеробе у Крокодила занимали рубашки, кофты и куртки марки «Лакост» с логотипом в виде зелёного крокодила на груди. Носил он их даже на стройке, где любая одежда моментально покрывалась слоем пыли и грязи. При виде такой непрактичности сельчане недоумевали: «Неужели ему не жалко носить там эти дорогие вещи?» Ясно было одно, что в представлении Крокодила эмблема свирепого зверя придавала ему веса и значимости в глазах своего окружения. В отличие от него, фельдшера местного медпункта сельчане наделили прозвищем одухотворённого содержания. Этот здоровенный детина, видавший виды в вопросах оказания первой помощи пострадавшим, чего только не насмотрелся за годы медицинской практики в Перепёлках: и отпиленных электропилой рук, и разбитых голов, и поломанных конечностей, и рожающих на фермерских угодьях женщин. При этом чаще всего ему приходилось накладывать швы на раны, лёд на свежие фингалы, вправлять суставы и сломанные в пьяной драке носы и челюсти. Этим, собственно говоря, объяснялось закрепившееся за ним прозвище – Реставратор.