Чтение онлайн

И вот он выходит. Один. Увидев меня, замирает, вскидывает бровь — удивлён, определённо удивлён. Вопросительно смотрит, будто спрашивает без слов: что ты здесь делаешь? Зачем ждёшь?

Я подхожу к нему. Медленно, но не останавливаясь. Останавливаюсь только тогда, когда между нами остаётся всего несколько сантиметров. Смотрю в его глаза — в эти карие, холодные глаза, которые сейчас чуть теплее, чем в зале, но всё ещё непроницаемы.

Ничего не говорю. Просто приближаюсь, кладу ладонь ему на грудь, чувствуя, как под тканью белой рубашки бьётся его сердце — часто, сильно, неспокойно. Значит, не так уж ему всё равно. Значит, не такой уж он каменный.

— Спасибо, — говорю тихо.

Всего одно слово. Без пояснений, без уточнений, без лишних фраз. Просто спасибо. За всё. За два месяца этой грязной игры. За то, что позволил ей касаться себя. За то, что улыбался, когда хотелось убивать. За то, что вытащил меня. За то, что теперь я стою здесь, свободная, а не сижу в клетке, слушая свой приговор.

Он смотрит на меня долго, очень долго. Потом его рука поднимается и ложится поверх моей, прижимая ладонь сильнее. И этот жест более выразителен, чем какие либо громкие признания.

Я хочу его порадовать. Не в знак благодарности, не потому что обязана ему теперь по гроб жизни, а просто потому что это желание идет изнутри, теплое и какое-то почти детское в своей искренности.

Эрен ни разу не намекнул, что теперь я ему должна, ни единым словом, ни взглядом, ни жестом не дал понять, что мое освобождение — это долг, который мне предстоит выплачивать. Он ведет себя со мной так, как обычно, может, чуточку внимательнее, чем в первые месяцы нашего совместного проживания, но эта разница настолько тонкая, что я иногда сомневаюсь, не придумываю ли я ее себе.

А так мы по-прежнему спим в одной кровати, но не прикасаемся друг к другу. Рядом, но на расстоянии вытянутой руки, которое я не решаюсь сократить. Каждое утро и иногда вечерами ходим в главный дом, где все чинно и прилично, где мы сидим за одним столом с его семьей, обмениваемся дежурными фразами и никто никогда не догадается, что между нами — пропасть. В течение дня он на работе, я то в библиотеке за книжкой, то сериалы смотрю, то гуляю по торговому центру, предварительно поставив мужа в известность, куда и зачем планирую выходить из дома. Мне нравится ему отчитываться, хоть он и не просил. В этом есть что-то уютное, почти семейное, какая-то ниточка, которая связывает меня с ним даже на расстоянии.

Смотрю на кружевное нижнее белье, разложенное на столешнице в ванной. Красивое, но неудобное. Я даже не представляю, как такое можно носить на постоянной основе — эти кружева впиваются в кожу, эти ленточки норовят сползти, эти прозрачные вставки заставляют чувствовать себя раздетой, даже когда ты одета. Когда я его надела, почувствовала себя девушкой на продажу, если стоять в нем без верхней одежды. Неужели мужчинам такое нравится? Судя по видео, которое смотрела тайком, пока мужа нет дома, они в восторге от подобных нарядов, у них загораются глаза, перехватывает дыхание, они смотрят так, будто видят самое желанное в мире.

Вздыхаю, выхожу из ванной и иду в гардеробную. Как все-таки сложно наладить контакт с мужчиной, к которому тянет, но к которому не знаешь, как подступиться. Наша единственная ночь была результатом неконтролируемых эмоций, стечения обстоятельств, чужой воли и моего тогдашнего отчаяния. С тех пор я ни разу не видела, чтобы Эрен расслаблялся. По мне, он начеку все двадцать четыре часа семь дней в неделю. Даже дома, даже наедине со мной, даже когда думает, что я сплю. Видимо, урок в виде меня усвоил крепко: близость ведет к проблемам, женщина — это риск, доверие — это слабость.

Смотрю на свое отражение в зеркале. С первой нашей встречи внешне я не очень изменилась. Те же волосы, те же глаза, те же очертания лица. Даже худоба, приобретенная в СИЗО, почти исчезла, щеки округлились, тело вернуло свои формы. Внутри я, конечно, другая — не такая отчаянная, не такая наивная, не такая неблагодарная за то, что имею. Усмехаюсь своим мыслям. Только вот Эрен все тот же по отношению ко мне: сдержан, отстранен, местами холоден, как та стена, через которую не перебраться.

И чем больше я об этом думаю, тем страшнее становится. Скоро год нашему браку, а близости между нами, кроме той единственной ночи, из-за которой он и женился, больше не было. Я просыпаюсь рядом с ним каждое утро, чувствую тепло его тела, вижу его лицо на подушке, слышу его дыхание — и внутри все переворачивается от нежности, от желания прикоснуться, от этого глупого, теплого, почти девичьего чувства, которое я к нему испытываю. Но он не делает шагов. Не приближается. Не показывает, что я ему нужна как женщина.

И в голову закрадывается мысль, от которой холодеют кончики пальцев: а что, если он не испытывает ко мне телесного желания? Что, если я для него — просто обязанность, просто груз, просто человек, которого нужно защищать, но не тот, от кого перехватывает дыхание? Ведь рано или поздно, думаю, глядя на свое отражение, у него возникнет мысль привести в дом вторую жену. Ту, которая будет его возбуждать. Ту, ради которой он захочет срывать кружевное белье, не думая о последствиях. Ту, с которой он не будет держать дистанцию в двадцать четыре часа семь дней в неделю.

Подхожу к его половине гардероба. Воровато дотрагиваюсь до белоснежных рубашек, висящих на плечиках, идеально отглаженных, пахнущих им и чем-то неуловимо домашним. Стягиваю одну с вешалки, стараясь не думать о том, что я делаю, отключая внутреннего цензора, который наверняка бы сказал: «Амина, это глупо, это по-детски, это нелепо». Скидываю шелковый халат на пол, оставаясь на мгновение обнаженной, от чего кожа покрывается мурашками, и быстро натягиваю на себя рубашку. Она мне доходит до середины бедер, мягкая, чуть шероховатая, пропитанная его запахом. Закатываю рукава, хихикаю своей дерзости, чувствуя себя почти девчонкой, которая стащила папин пиджак, пока никто не видит.

Поворачиваюсь к зеркалу. Подмигиваю себе и поднимаю руки, чтобы распустить волосы, позволяя им рассыпаться по плечам. На мгновение чувствую себя озорницей, кем-то другим, не той тихой Аминой, которая отчитывается о каждом выходе из дома. Кривляюсь, кручусь, любуюсь собой — в этой рубашке, в этом свете, в этом моменте, который принадлежит только мне. В какой-то момент, крутанувшись в очередном пируэте, испуганно замираю.

Напротив гардеробной стоит Эрен.

Я не слышала, как он вошел. Не слышала шагов, не слышала, как открылась дверь, не чувствовала его присутствия — и вот он здесь, в нескольких метрах, смотрит на меня. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле, заглушая все мысли. Внутри взрывается фейерверк из самых противоречивых эмоций: стыд от того, что меня застали в таком виде, страх от неожиданности, и что-то еще, горячее, что разливается по венам, когда я вижу, как меняется его взгляд.

Его глаза — всегда такие вежливые, такие отстраненные, такие корректные — постепенно темнеют, уступая место чему-то темному, необузданному, первобытному. Я никогда не видела у него такого выражения. Он смотрит на меня так, будто видит впервые, будто я не просто Амина, его формальная жена, а что-то другое — желанное, запретное, не предназначенное для вежливых взглядов. Этот взгляд пугает меня до дрожи в коленях и одновременно возбуждает так, что становится трудно дышать.

Я стою, не в силах пошевелиться. Воздух между нами густеет, становится почти осязаемым, тяжелым, как перед грозой. Я не знаю, что делать: то ли спрятаться, забиться в угол гардеробной, прикрыться руками, то ли взять себя и ситуацию в руки, сделать шаг навстречу, сказать что-то, разрядить эту тишину. Но язык прилипает к небу, ноги словно вросли в пол, и я только смотрю на него расширенными глазами, чувствуя, как под его взглядом горит кожа, скрытая его рубашкой.