Гипотеза симуляции
Шрифт:
Пройдя вглубь кабинета, Фэй сбросила обувь и сразу же забралась с ногами на белоснежный мягкий диван недалеко от отцовского стола. Отец тихим голосом отдал несколько команд в свой коммуникатор. Они были почти не слышны с места Фэй, но уже через минуту к дивану подкатился робот–разносчик. Он поставил на стол поднос с кофейником, вазу с фруктами и блюдо пирожных – ее любимых. Помимо угощений робот держал в своих множественных руках теплый плед. Он бережно, следуя прописанному алгоритму, укрыл Фэй, налил ей большую кружку сладкого кофе со сливками и тихо удалился. Фэй провожала его глазами, понимая, что вряд ли разносчик отрабатывал такую программу для всех посетителей этого кабинета.
«Он приказал прописать этот алгоритм специально для меня», – изумилась она. Спрашивать отца напрямую ей отчего-то не захотелось.
Убедившись, что дочери комфортно, отец принял у зависших над столом миниботов–разносчиков электронную сигарету. Он закурил и вновь посмотрел на дочь. Фэй тоже не сводила с него взгляда. Сейчас, сидя здесь – в тепле, уюте и безопасности – она вдруг почувствовала себя такой слабой и незначительной, что вмиг растеряла все слова, заготовленные для этой встречи. Лишь комок в горле напоминал о реальности случившегося.
Отец не торопил.
– Пап, я даже не знаю, с чего начать…
«Он не поймет», – вдруг испугалась Фэй и вновь ощутила, как по телу пробегает волна испуга. – «Нет, это я не сумею рассказать, не смогу убедить его».
– Просто расскажи мне, что произошло, – отец был, как всегда, невозмутим, мягок и спокоен.
– Понимаешь…
Фэй постаралась вспомнить все с самого начала. Какой ничтожный промежуток времени отделял ее от События, которое теперь уже навсегда изменило ее жизнь! Надо было вспомнить все в мельчайших подробностях, с самых первых ощущений…
Глава 1
Выхода нет
…Жуткая бездонная чернота расползалась, поглощая все вокруг, и душила. Вскоре жара стала совсем нестерпимой. Силы были на исходе. Сквозь дымную темноту всепроникающее пламя неумолимо приближалось и окружало, дышало жаром в лицо, опаляло тело, не давало вздохнуть, наполняя раскаленным воздухом легкие. Сопротивляться было невозможно: разве можно победить безличную стихию, к которой нельзя прикоснуться, которую бессмысленно просить и умолять, у которой нет ни лица, ни образа, ни формы, ни пределов. Остался лишь страх перед неизбежностью. Страх смерти, который парализовал и сковал волю…
Фэй приоткрыла глаза и рывком сбросила одеяло, чтобы стряхнуть с себя в очередной раз привидевшийся кошмар. Она привыкла к этому почти ежедневному видению, возникающему на грани сна и пробуждения. Так привыкают к собственному недугу – хромоте или плохому зрению. Или даже к необычному цвету волос.
Она некоторое время лежала на спине и бездумно глядела в унылый потолок. На стене напротив кровати беззвучно мельтешил сменяющимися картинками круглосуточно включенный экран. Он был совсем маленький, не более двадцати пяти дюймов по диагонали. Сущий огрызок, если сравнивать с обычными панорамными видеостенами в приличных домах. Например, с такими, как у отца в гостиной.
С момента ссоры она с отцом так ни разу и не виделась. Странно, что он не предпринял попыток найти ее. Хотя, кто знает, у отца столько связей во всех кругах. Может быть, именно в этот самый момент он незримо наблюдает за ней. Возможности для этого у него есть. Какая, впрочем, разница! Первой выходить на связь она все равно не собирается.
Фэй села на кровати и оглядела свой рум-бокс. Взгляд повсюду упирался в унылый убогий стандарт обстановки. Должно быть, и за тонкими гипсокартонными стенами в соседних рум-боксах все было точно так же – уныло и стандартно.
На стенах прикреплены ее рисунки, уже ставшие ненавистными. Психиатр посоветовал ей больше рисовать. Совет был равносилен приказу, и она рисовала. Это были бесконечные космические пейзажи, образы иных планет, фантастических миров, странных зверей. Рисовала она не по зову души, как в детстве, а только затем, чтобы избежать дополнительных сеансов принудительной терапии.
На фоне горы оберток от заказного фастфуда и коробок из-под пиццы экран учебного планшета крутил запись очередной видеолекции. Фэй уже давно не появлялась в институте, лекции смотрела из дома, решила для себя, что появится только на сессии. Воспринимать материал с бездушного монитора было не многим хуже, чем на лекциях. Зато можно было в любой момент оборвать злосчастный поток скучнейших данных.
Над кучкой старых, еще бумажных, с лохматыми страницами, книг ярко светилась не выключенная голограмма. На ней выделялись разными цветами графики и таблицы с аккуратными столбиками данных по теме лекции.
Рассыпанные в беспорядке маркеры соседствовали на столе с коробочками лекарств, немытыми стаканами и обыкновенным мусором. Надо бы подняться, навести, наконец, порядок на столе, но сил заняться этим не хватало. Никогда прежде Фэй не испытывала такого отвращения к любой деятельности, требовавшей элементарной сосредоточенности или хотя бы небольшой концентрации воли. Она уже просто ненавидела ставшую привычной текущую обстановку, которую наполняли такие знакомые вещи, но в которой теперь не было единственной близкой души. И уже никогда не будет.
Об этом всякий раз напоминала ей старая динамическая фотография в рамочке посреди стола. Каждые восемь секунд мама в рамке поворачивала к дочке голову, и ее лицо расцветало нежной улыбкой. Затем улыбка плавно таяла в затемнении на экране, чтобы через несколько секунд расцвести вновь. Фэй могла бы смотреть на нее часами. Сегодня ей показалось, что мама горько усмехается, глядя на пустой стакан и раскиданные по столу разноцветные коробочки с антидепрессантами.
Фэй голосом выключила планшет. Голограмма погасла, и от этого натюрморт на столе сделался еще более отвратительным. Экран планшета переключился в режим скринсейвера и теперь равнодушно крутил мерцающими пикселями заставку из перетекающих одна в другую геометрических фигур.
Фэй вытянула руку, растопырила пальцы и стала их рассматривать. Тонкие, длинные, с неаккуратно отросшими ногтями. На них красовались островки белого лака. Любая ее ровесница презрительно бы хмыкнула, увидев такие ногти. Затем непременно стала бы рекламировать достижения бьюти-индустрии и настойчиво советовать посетить маникюрный салон. Но Фэй было плевать на свой маникюр, на себя, на то, как она выглядит, и даже на то, как она живет.
Но все же рука, ее рука, казалась отчего-то такой чужой. В детстве девочка придумала себе странную игру «мое – не мое» Правила заключались в том, чтобы смотреть на части своего тела, как на что-то чужое, отстраненное.
«Так на что похожа моя рука? На хищный инопланетный цветок, на крадущегося краба, на затаившегося паука, на лицехвата из старого фантастического фильма? Нет, нужно придумать что-то не такое агрессивное, – вспомнились предписания доктора Нейковича. – Не такое агрессивное, а как?»
Откуда ей вызволить что-то светлое и возвышенное, если внутри все давно перегорело? То же, что еще тлеет тихо и беззлобно, заглушено транквилизаторами.
А вот на руке уже что-то явно чужое. Тут уже не игра, и фантазии никакой не надо. На правом предплечье тонкая телесного цвета полоска – тревожный пластырь. Это только сейчас она телесного цвета, а может стать вдруг синей или ярко-красной. Тогда жди ребят из Полиции мысли!