Чтение онлайн

«Нас было пять человек, — писал Баратынский, — и все мы чувствовали себя как бы обреченными на смерть; уныние какое-то виднелось на всех лицах, только Александр сохранил до последней минуты свой веселый нрав, да я философствовал втихомолку над суетой сует и заносился в своей фантазии высоко, высоко ко всем святым, прямо в рай, и думал себе: „Вот ужо погодите вы, — когда причислят меня к лику святых, тогда узнаете меня“» [104] .

Четверых участников убийства суд предварительным постановлением приговорил к расстрелу, а одного — к каторжным работам. По распоряжению генерал-лейтенанта В. И. Заболоцкого, утверждавшего приговор, троим приговоренным к смертной казни (А. Тельшевскому, Я. Саковичу, А. Подолецкому) расстрел заменили повешением с исполнением приговора там, где было совершено преступление. 16 ноября 1863 года их публично повесили в Богушевичах на бывшем дворе помещика Свенторжецкого, после чего тела казненных зарыли в ямы без церковного погребения. Болеслав Окулич был расстрелян, а Владислав Баратынский сослан на каторжные работы на 20 лет. Позже попал под суд и другой участник убийства — столяр Булынко, казненный 29 января 1864 года в Минске.

Под суд попал также приходивший в Богушевичи в числе «охотников» для расправы над отцом Даниилом шляхтич Казимир Окулич, родной брат Болеслава Окулича. Однако так как он, по его собственному свидетельству, участия в убийстве не принимал, а отсутствовал в это время, будучи посланным за провиантом, его судили лишь за участие в восстании. Показательно прошение, написанное Казимиром Окуличем на имя генерал-лейтенанта В. И. Заболоцкого, красноречиво показывающее принципы и «революционные» убеждения повстанцев: «Пред испытанным ныне несчастием для здешней страны, я получа воззвание к прямому участию в мятеже, нисколько не колеблясь решительно отказал, не имея к тому ни малейшего сочувствия; но получа на мой отказ угрозы и обещания в будущности моей преследования, нисколько не удивительно, что неответность моя девятнадцатилетнего возраста, заставила меня исполнить приказание, я не был в силах отказаться; я невольно принял участие в мятеже, не зная даже цели его; но желание возвратиться под кров спокойной жизни было единственным моим счастием. Во время бытности моей в шайке, я приискал счастливую минуту, которой воспользуясь, добровольно явился к Начальству, с надеждою найти сочувствие в моем невинном поступке, и ныне с искренним раскаянием, прибегаю под отцовское покровительство Вашего Превосходительства, прося милостивого воззрения на мою молодость и неопытность в преступлении, а что я хочу быть навсегда верноподданным Государю Императору, в том покорно прошу дозволить мне доказать это присягою» [105] . И подобных прошений множество…

Конечно, К. Окулич лукавил. Его заявление о насильственном взятии в отряд суд отклонил, как не заслуживающее «вероятия». Окулич более двух месяцев находился в повстанческом отряде и «добровольно» сдался лишь после разгрома отрядов Лясковского — Свенторжецкого, и, конечно же, не вследствие раскаяния, а от безвыходности положения. Приговорили его к четырем годам каторжных работ «на заводах» [106] .

Известна судьба еще одного «охотника» — Матвея Антоновича Саковича. После ареста и суда в 1863 году его отдали в Тульскую арестантскую роту, а в 1866-м отправили в ссылку в Енисейскую губернию (деревня Отрок Минусинского уезда). В ссылке Матвей женился на местной крестьянке Наталье Гусевой и осел в России [107] .

Судьбу остальных участников расправы над отцом Даниилом выяснить не удалось.

Когда начальник края генерал-губернатор М. Н. Муравьев узнал об убийстве богушевичского священника, он послал Минскому губернатору П. Н. Шелгунову [108] телеграмму с распоряжением продать движимое имущество Свенторжецкого, и вырученные деньги обратить в пособие пострадавшему семейству [109] . Согласно этому распоряжению все найденное в имении имущество конфисковали. Часть его вывезли в город Игумен для продажи, а часть роздали крестьянам. Панская же усадьба в Богушевичах со всеми постройками по приказанию М. Н. Муравьева была сожжена казаками. Само имение Богушевичи впоследствии приобрел П. Н. Шелгунов [110] .

От продажи движимого имущества Болеслава Свенторжецкого была выручена сумма в 3990 рублей. Дополненная до 4000 рублей и обращенная в процентные бумаги, она хранилась в Минской духовной консистории, а впоследствии — в Епархиальном попечительстве о бедных духовного звания, для выдачи с нее ежегодного процента на воспитание детей-сирот священника Даниила Конопасевича — Алексея и Людмилы. Кроме того, матери их назначили ежегодную пенсию в 140 рублей от казны и 60 рублей из личных средств императрицы Марии Феодоровны.

Через несколько месяцев после убийства отца Даниила его супруга передала в Минскую духовную консисторию 40 рублей с просьбой переслать их в Палестину для поминовения священников Стефана и Даниила Конопасевичей при Гробе Господнем. Просьбу и деньги она передала через родного брата мужа, служащего консистории коллежского регистратора Константина Конопасевича [111] . Консистория эти деньги переправила через Святейший Синод в Иерусалим. Так имя иерея-мученика поминалось в Святой Земле…

Вскоре после расправы над священником Даниилом Конопасевичем повстанцы в Минской губернии убили еще одного церковного служителя — псаломщика Федора Яковлевича Юзефовича, служившего в селе Святая Воля Пинского уезда.

Родился Федор Юзефович в местечке Телеханы Пинского уезда в семье священника. Образование получил в уездном духовном училище, которое окончил в 1847 году. В течение последующих лет служил то на должности пономаря, то псаломщиком при разных церквях Минского уезда. В 1860 году Минским архиепископом Михаилом (Голубовичем) Федор был посвящен в стихарь [112] , а 25 марта 1861 года определен псаломщиком к Крестовоздвиженской церкви в село Святая Воля [113] . Любопытно, что до Юзефовича на его месте дьячком служил некто Стефан Конопасевич (возможно родственник Даниила Конопасевича), а после здесь проживала его вдова — Евдокия Конопасевич [114] .

По воспоминаниям знавших Федора Юзефовича людей, это был «истинно русский человек», глубоко преданный отечеству.

Сохранились сведения, что во время восстания он однажды догнал и отнял у некоего пана Кобылинского, избежавшего правительственных «рогаток» для осмотра проезжающих, порох и провизию для повстанцев [115] . Впрочем, насколько эта информация достоверна, сказать трудно. Как бы то ни было, но Юзефович стал жертвой повстанцев именно за свои патриотические убеждения.

Все произошло в нескольких верстах от Святой Воли в деревне Великая Гать, где находились усадьба священника и дом псаломщика. 1 июня 1863 года около 10 часов утра в дом Юзефовича пришли два неизвестных человека и, сказавшись путниками, попросили их накормить. Сам Федор в это время отсутствовал, находясь где-то по хозяйственным делам. Жена его Доминика Адриановна приняла незнакомцев и приготовила им угощение. За едой «странники» завели разговор с отцом Федора, заштатным священником села Телеханы Яковом Юзефовичем, проживавшим в доме сына со времени увольнения от должности. Хозяйка заметила, что эти люди «не здешней стороны» и, заподозрив в них повстанцев, послала за мужем.

Узнав о подозрениях супруги и, видимо почувствовав недоброе, Федор Яковлевич, прежде чем идти домой, зашел к соседу-крестьянину, чтобы с его помощью при необходимости задержать неизвестных людей. Придя к себе, он стал расспрашивать незнакомцев, кто они и откуда. Неожиданно в комнату вбежал испуганный старший сын Юзефовичей Алексей и сообщил, что «в село идут поляки». Все направились к выходу, чтобы узнать, кто именно приближается к деревне. Между тем находившиеся в доме незнакомцы, а это были «передовые» повстанческого отряда, стали убеждать, что идут русские казаки и, сделав испуганный вид, просили спрятать их куда-нибудь. Этой притворной игрой они, видимо, хотели спровоцировать или сбить с толку Федора и тем задержать его в доме. Однако, когда все убедились, что в деревню входят повстанцы, Федор Яковлевич, прекрасно понимая, что для него ничего доброго от встречи с ними не будет, хотел скрыться. В этот момент один из незнакомцев приставил к груди псаломщика револьвер и грозно закричал: «Стой! Никуда не пойдешь! Ступай за мной в корчму!» К этому времени отряд повстанцев численностью около 200 человек уже вошел в деревню [116] . Предположительно это была часть большого отряда, рассеянного 21 мая около местечка Миловиды в Слонимском уезде [117] .

Схватив Юзефовича, повстанцы отвели его в корчму. Там над ним стали издеваться и упрекать в том, что он убеждал крестьян устраивать караулы и наблюдать за повстанцами, «чтобы не пропустить кого без вида», что настраивал крестьян вооружаться против них, когда те «хвалились сжечь» Великую Гать, как сожгли Святую Волю. Объявив, что ему осталось «всего полчаса времени до смерти», начальник отряда [118] велел отправить Юзефовича под караулом к местному священнику Николаю Лукичу Стояновичу. Между тем жена Федора с пятью детьми со слезами отчаянно умоляли повстанцев помиловать его. Отец — старик-священник — ползал у них в ногах, прося пощадить сына. Но никакие уговоры не помогли [119] .