Чтение онлайн

– Но вы уверены, Николай Викторович, что мы не стесним господина Черногуба? – допытывались товарищи.

Баскаков (дважды упомянувший, что для него великая честь быть тезкою Гоголя) сладко улыбался и не уставал заверять их в обратном.

– Виктор Степанович будет только рад обществу столичных людей. Знали бы вы, как скучно бывает в провинциях. Особенно человеку масштаба нашего городничего. Он Анну на шее носит и, могу вас заверить, непременно к звезде будет представлен. Он к нам аж из Оренбурга прислан по причине бессрочной кончины прежнего городничего.

Гоголь пожелал знать, чем была вызвана эта прискорбная смерть. Баскакор зыркнул по сторонам и, понизив голос, сказал:

– О таких вещах не принято говорить прямо, но вам, как своим новым друзьям, скажу чистую правду. Пьян был предшественник. Угорел-с. Такая вот метаморфоза.

Довольный тем, что так удачно ввернул умное словцо, Баскаков ушел головою в свой стоячий воротник по самый нос. Он был белокур и так миловиден, что порой казался дамою, нарядившейся в мужское платье. Покончив с формальностями, он, отвергая протесты петербуржцев, расплатился за стол и постой и велел снести вещи в свою коляску, ожидающую перед гостиницей.

– Как ловко все устроилось, – шепнул Гоголь Багрицкому. – Теперь не надобно заботиться ни о слугах, ни об обзаведении знакомствами. У такой величины, как городничий, весь свет должен собираться. А по окончании нашего предприятия Черногуб, глядишь, выделит нам экипаж на обратный путь. Хотя, возможно, тогда уже сани понадобятся.

– Поживем – увидим, – философски изрек поручик. – Не нравится мне фамилия городничего.

– Что за вздор, Алексей! Разве можно судить по фамилии?

– Можно, когда никаких других сведений нет.

Не нашедший, что возразить на это, Гоголь полез в коляску. Втроем они прекрасно устроились и неплохо поговорили по дороге о разных приятных вещах. Усадьба Черногубов находилась в каких-нибудь трех верстах от городской заставы. Самого его дома не было, – как выяснил Баскаков, городничий уехал разбираться со вчерашним смертоубийством, приключившимся в городе.

– Разбойники промеж собой подрались за похищенное добро, – сказал он. – Не поделили и давай друг дружку резать. Дикий народ!

– И много похитили? – полюбопытствовал Багрицкий.

– Неизвестно, сударь. Должно быть, с ними еще четвертый был, который все унес.

– А что, шалят в городе? – спросил Гоголь.

– Случается. Но редко.

– Я думал – часто. У вас ведь, наверное, беглых полно?

Баскаков опять ушел головой в свой крахмальный воротник, но на этот раз не от удовольствия.

– С чего бы им в Бендеры бежать? – сказал он, хмурясь. – Тут, чай, медом не намазано. Живем в строгости, закон блюдем, порядок обеспечиваем.

– Но разбойники по улицам ходят, – напомнил Багрицкий. – С ножиками.

– Дело, считай, за городом было, – стал оправдываться Баскаков, как будто это что-то меняло. – Не извольте беспокоиться. Виктор Степанович так гайки прикрутит, что впредь неповадно будет. Нам в Бендерах душегубы ни к чему. Мы их тут всех к ногтю.

Управляющий, делами показал, как давит клопа, и Багрицкий, вспомнивший гостиничные матрасы, от него отвязался. Гоголь тоже подустал от превратностей кочевой жизни и был рад приглашению в зажиточный дом, где и покормят сытно, и не отравят.

Тут все свидетельствовало о достатке: кланяющаяся на каждом углу дворня, затейливо подрезанные кусты, крашеные беседки, алебастровые статуи, посыпанные толченым кирпичом дорожки. Вход поддерживали настоящие мраморные колонны, хотя и не очень высокие, а крыт был дом железными листами, отражающими солнце.

Заведенные в гостиную, товарищи предстали перед госпожой Черногуб и двумя ее отпрысками – юношей лет пятнадцати и девицей, которой уже наверняка семнадцать сравнялось. Супруга городничего была совсем не стара еще и одета по последней моде, если не столичной, то какой-то своей, здешней. На ней было так много сверкающих камней, что Гоголя не покидало чувство, будто прямо отсюда его потащат на бал и заставят там выделывать черт знает какие антраша. У юноши горели глаза, он назвался Виктором, с ударением на последнем слоге, так госпожа Черногуб его поправила и напомнила, что имя он получил в честь папеньки. Что касается девушки, то Элеонора была хороша собой, как только могут быть хороши собой юные создания с круглыми личиками, светлыми локонами и туго затянутыми талиями. Она не говорила, а скорее шелестела, так что к ней приходилось постоянно прислушиваться... что наши герои делали не без удовольствия.

Ознакомительная беседа не заняла много времени. В десятый или двадцатый раз извинившись за отсутствие главы семейства, Надежда Константиновна Черногуб предложила гостям перейти за накрытый стол, который, верно, уж успели накрыть и оснастить по всем законам гостеприимства.

Товарищи, разумеется, стали отнекиваться. Гоголь сказал, что они только что позавтракали, причем очень сытно. Багрицкий стоял на том, что им неловко стеснять хозяев и причинять им неудобства.

– Бог мой, какие неудобства! – всплеснула руками Надежда Константиновна. – Нам такие гости только в радость.

– А много вы, сударь, книг написали? – спросил отрок и так налился краской, словно его душили.

– Пока не очень, молодой человек, – ответил Гоголь, адресуюсь больше к сестре Виктора, а не к нему самому, – два тома повестей из малороссийской жизни. Была, правда, еще одна романтическая поэма, но я от нее отрекся, ибо взгляды, высказанные там, не соответствуют моему теперешнему мировоззрению.

– Как интересно! – выдохнула Элеонора.

– Я правильно понял, сударь, что вы больше не романтик? – строго спросил Виктор.

– Зови меня Николаем Васильевичем, – сказал юноше Гоголь и взглядом предложил поступать таким же образом его старшей сестре. – Да, я не романтик, юноша. Теперь вернее считать меня циником, циником, разуверившимся в высоких чувствах.

Элеонора схватилась обеими руками за горло и тут же опустила руки, пока маменька не заметила. Быстрый жест не ускользнул от внимания Гоголя. Он попытался вспомнить смуглолицую фрейлину Россет и не сумел. Ее полностью заслонила вся светящаяся, нежно-розовая, фарфоровая Элеонора. По правде сказать, он позабыл, зачем вообще приехал в Бендеры. Нет, это не было любовью. Это было упоение чужой любовью, которая так тешит наше самолюбие. Гоголю было приятно нравиться молоденькой девушке, и ему хотелось нравиться.

За столом он оказался в центре внимания, так что Багрицкий сделался мрачен- и принялся вставлять колкие реплики, к которым, впрочем, никто особенно не прислушивался. Его настроение резко переменилось, когда к столу- вышла гувернантка Элеоноры, выписанная из самого Парижа. Хозяйка объяснила, что мадемуазель Милена только сейчас вернулась из города, куда ездила за тетрадями и учебниками. Поручик заговорил с ней по-французски и настоял на том, чтобы гувернантка села с ним рядом, дабы он имел возможность ухаживать за нею во время трапезы. Госпоже Черногуб это явно не понравилось, она поджала губы и уж не давала им свободы до самого приезда хозяина дома.