Чтение онлайн

— Цель слева, впереди десять километров. Увеличьте скорость. Крен тридцать градусов. Высота цели триста метров.

— Вас понял. Выполняю, — ответил Стахов. Самолет на низкой высоте слушался малейшего движения рулей.

Высота цели… Мизерная высота. Противник шел под облаками. Все свое внимание летчики сосредоточили на разрывах между ними. Мешков первым увидел, как впереди в одном из «окон» мелькнул скоростной реактивный бомбардировщик.

«Ай да Петро!» — подумал Стахов с радостью.

Они нырнули в «окно» и на удалении четырех километров увидели цель. Она шла по направлению к аэродрому. Стахов тотчас же доложил на КП:

— Цель вижу. Атакую!

Перехватчики увеличили скорость, а цель, как почти всегда бывает в таких случаях, начала энергично маневрировать. Она металась из стороны в сторону, как муха, попавшая в стеклянную банку, не давая летчикам возможности прицелиться. И еще увеличила скорость.

Во время атаки истребитель чаще находится выше низко летящей цели. Сейчас же набрать нужную высоту мешали облака, висевшие над перехватчиками. Атакуя без превышения, можно было попасть в газовую струю от двигателей бомбардировщика. Это на малой-то высоте! Здесь если двигатель захлебнется отработанными газами и остановится, то о его повторном запуске и не думай. Кроме этого, можно было потерять управление, что тоже не менее опасно в близком соседстве с землей.

Самолеты теперь шли на большой скорости. Шли с правым пеленгом — уступом вправо, назад. Таким образом, Стахов находился впереди слева.

Мешков ждал, когда ведущий начнет атаку. Он знал, что от этого полета будет зависеть, включат ли его в группу для сдачи экзаменов на более высокий класс или не включат. Ему не хотелось отставать от товарищей.

Продолжая маневрировать, цель начала энергично разворачиваться вправо — в сторону ведомого.

Перехватчики должны были повернуть за целью. Разворот всегда делается с креном. А создавать большой крен на малой высоте тоже крайне опасно. Малейшая ошибка могла привести к потере высоты. А ведь летчикам, кроме пилотирования, приходилось следить за целью, и тут легко было «поцеловаться» с землей.

Итак, перехватчики должны были сделать разворот на цель. По установившейся традиции первыми атаку начинали ведущие. Но Мешков понял, что Стахов мог проскочить мимо, потому что был ближе к цели, а на большой скорости трудно сделать крутой разворот на цель. Кроме того, своими действиями Стахов бы сковал ведомого, затруднил ему атаку. Петр попросил ведущего разрешить ему начать атаку первым.

Юрий отвернул в сторону с небольшим набором высоты и пропустил вперед ведомого. Мешков между тем начал следить за целью и, как только она вписалась в прицел, нажал кнопку фотострельбы. Стахов в это время сделал доворот на цель, и, когда ведомый прекратил атаку, цель уже стала вписываться у Юрия в прицеле. Через секунду ему оставалось только выполнить фотострельбу.

С КП передали:

— Цель атакована на заданном рубеже.

Спустя полчаса летчики были на аэродроме. Специалисты по вооружению сняли с самолетов кассеты фотоконтрольных приборов. А когда самолеты отбуксировали в зону заправки и подготовки к повторному вылету, Стахов заглянул в фотолабораторию, чтобы посмотреть на дешифраторе проявленные пленки.

Цель была поражена. Юрий нашел на старте командира эскадрильи и доложил ему о стрельбах.

Уваров внимательно выслушал рассказ о действиях своих подчиненных в воздухе и сказал:

— Хорошо, что вы отошли от традиций при атаке цели, дали Мешкову развернуться. Однако нашелся вот.

Сделал, как нужно.

Когда летчики пришли на обед — в дни полетов они обедали на аэродроме в домике для отдыха, — то увидели на стене новый боевой листок. Он был посвящен Стахову и Мешкову. В нем говорилось о большой армейской дружбе двух летчиков, которые настойчиво овладевают летным мастерством.

На стоянку приходит инженер эскадрильи и говорит, что нужно проверить (пришло указание из соединения) клапаны перепуска топлива, расположенные в керосиновом баке.

Щербина еще не вернулся с обеда, и проверку клапанов я, не раздумывая, беру на себя. Принимаю решение залезть через люк в керосиновый бак. Дело нелегкое. Приходится раздеться до трусов.

Мне помогают забраться в бак, опускают туда на шнуре лампу подсвета. Сладковато-удушливые пары керосина лезут в горло и щиплют глаза. Но я стараюсь дышать не глубоко. Уже через минуту к горлу подступает тошнота. Ощущение такое, словно я напился керосина. Внутри пылает самый настоящий пожар, и мне хочется вывернуть себя наизнанку. В голове муть какая-то. А тут, как нарочно, электрический контакт нарушился, и лампочка погасла.

Сижу и жду, когда мне подадут другую переноску: за ней побежали в каптерку.

«Надо было противогазную маску надеть, а трубку вывести на свежий воздух», — мелькает в голове. Но терплю.

А перед глазами плывут красные круги, в ушах звенит. Попробовал переменить позу — затекли ноги — и вдруг почувствовал, что куда-то проваливаюсь. Лечу в тартарары…

Обморочное состояние не поддается контролю. Каким образом удалось товарищам вытащить меня из керосинового бака? Видимо, это было нелегко.

Придя в себя, вижу светло-голубое выцветшее небо и склонившегося надо мной маленького горбоносого Саникидзе со шприцем в руках. А кругом стоят товарищи с взволнованными лицами.

— Как это нам, дорогой, удалось? — говорит доктор, облизывая полные влажные губы.

Он наскоро перевязывает мне ссадины на плечах и ногах.

Пытаюсь встать, но Саникидзе не разрешает, делает знак находящимся рядом солдатам. И тут чувствую, как тело мое поднимается кверху и плывет ногами вперед к санитарной машине, стоящей возле самолета.

Лежу в белой палате под простынью. Кожа во многих местах обожжена и чуть зудит. Ее смазали специальным раствором. Мне дают прохладное питье, когда глотаю его, кажется, что это керосин.

Хочется спать. Закрываю глаза. Сон вырывает меня из действительности. Снится аэродром, самолет и то, как я сижу в баке и проверяю клапаны перепуска топлива. Пары керосина подступают к горлу, я задыхаюсь и, сделав усилие над собой, просыпаюсь.

В палате по-прежнему полумрак, но уже не серебристый, а желтоватый — это от настольной лампочки.

Хочется пить. Кто-то протягивает чашку с водой. Знакомая чашка с золотым ободком и целующимися голубками. Где я мог видеть такую? Вспомнил. У Зины Кругловой. Теперь я вижу перед собой смуглое лицо Тузова. На старшине серый больничный халат с синими обшлагами и воротом.

— Ну как, сынок? — спрашивает он улыбаясь. — Очухался?

— Вполне, — делаю несколько глотков. — А вы как сюда попали?

— Что-то рана моя разнылась. Нет спасу, — отвечает он, — вот сделали переливание крови. Кормят сырой печенкой.