Чтение онлайн

Поддержись, люди! Ахметулин, пали!
– И, размахивая топором, выскочил

за ворота. Огибая палисад, колошские воины бежали под прикрытие леса.

Нападение не удалось: индейцы, следуя своей тактике, исчезали так же

быстро, как быстро и неожиданно появились.

В последнюю минуту рослый якутатец, волочивший за собой

обеспамятевшую каюрку-алеутку, решил довольствоваться меньшим трофеем.

Перегнув через колено голову женщины, он полоснул ее ножом по горлу и

сделал надрез по лбу, собираясь снять с головы черную гриву волос с

кожей, но топор Острогина, брошенный с двадцати шагов, рассек его

затылок.

– Не балуй с девками! - рявкнул подскочивший Острогин, поднимая

топор и вытирая его плащом зарубленного индейца.

Не веря еще в окончательное поражение колошей, Баранов запретил

преследовать бегущих. Он знал, что каждого, вступившего в ночной лес,

ждет верная смерть. Чтобы не дать растерявшемуся врагу опомниться и

разглядеть ничтожные, несмотря на подкрепление, силы защитников

лагеря, правитель решил еще и припугнуть их артиллерией...

– Пуртов!
– окликнул он своего помощника, не допустившего с двумя

пушкарями и десятком индейцев-чугачей прорыва палисада со стороны

леса. - Сволокни, сынок, все пушки противу леса и попужай американцев

по кустикам. Только так оборачивайся, чтоб, как последняя стрельнет,

первая была заряжена... Герасим Тихоныч, - обратился он к Измайлову, -

дай на охрану антиллерии десять человечков!

3

Обходя с людьми место побоища, правитель убеждался, что потери не

так уж велики, как ему казалось, когда он сам готовился к смерти.

Алеуты, лежавшие повсюду как заправские мертвецы, услышав голос

Баранова, вставали один за другим и, виновато отряхиваясь и

почесываясь, принимались болтать о своих подвигах в бою...

– Помалкивай, однако... тоже нашелся воин! Обсуши гузно!
– сурово

обрывал правитель особенно разговорчивых.
– А где Лаврентий? Кто видал

Лаврентия? - спрашивал он, разыскивая глазами Лур-кай-ю,

промелькнувшего перед ним и исчезнувшего в начале боя.

Алеуты переглянулись, некоторые неопределенно помотали головами в

сторону правителевой бараборы. Подметив их взгляды, Баранов глазами

показал Острогину на свою избу: поищи, мол.

Острогин долго возился у запертой изнутри двери, наконец выдавил

пузырь в окне и через него прыгнул в избу. Через несколько минут из

избы донесся тонкий поросячий визг, и вскоре на крыльце показался

Острогин, тащивший за ухо упиравшегося Лур-кай-ю.

– В печь забился, едва выволок! - сказал Острогин, ставя

измазанного сажей Лур-кай-ю перед правителем.

– Ты чего делал там? - грозно спросил Александр Андреевич

кадьяцкого тойона. По суровым законам добытчицкой жизни алеутский

вождь не мог избегнуть смерти за трусость, но Большое Брюхо был

незаменим опытом и удачей в промыслах и влиянием среди сородичей.

– Избу зажечь не позволял... добро твое стерег... никого не

пускал, - смущенно лепетал Лур-кай-ю, не поднимая глаз от земли.

В этот момент из-под кучи сваленных в стороне бревен выползла

уналашская каюрка Марьица и подошла к правителю, шатаясь и протягивая

что-то пищавшее и мяукавшее в ее руках, завернутое в полу кухлянки.

Правитель, видавший на своем веку всякие виды, бессчетное число

раз бестрепетно глядевший в лицо смерти, от неожиданности даже

отступил перед испачканным кровью лицом Марьицы, перегрызшей,

очевидно, пуповину новорожденного зубами.

– Лур-кай-ю ему отец... его сын... крести, пожалуйста, -

прошептала женщина спекшимися от жажды и родильных мук губами.

Баранов знал, что Марьица во время промысла жила в шалаше

Лур-кай-ю, обшивала и заботилась о нарядах тойона, готовила пищу, вела

несложное хозяйство. У Лур-кай-ю, завоевывавшего сердца алеуток

китовым жиром, была жена в стойбище на Кадьяке, но многоженство среди

алеутов не встречало осуждения.

Испуганная ночным нападением, забившись в ужасе под бревна, в

звериной щели, тесной для волчицы, первобытная женщина без

человеческой помощи, под грохот пушек и дикий вой колошей, разродилась

младенцем и сделала все, что могла и умела, чтобы сохранить ему жизнь,

не думая о собственной участи.

Лур-кай-ю, судорожно мотавший головой в предчувствии удавной

веревки на своей шее, приободрился. Материнский подвиг Марьицы,

которую незадолго до нападения выгнал из своего шалаша рожать на

стороне, Лур-кай-ю готов был сейчас приписать чуть ли не себе самому.

– Я... мое... мой сын, - бормотал посрамленный хвастун,

искательно оглядывая суровые лица окружающих и всячески избегая

грозного взгляда Баранова.

Смелые и находчивые в опасной охоте на морских зверей, алеуты в

бою с колошами вели себя, исключая немногих, жалкими трусами. В

оправдание собственного поведения они - правитель видел это по их

лицам - осудили изобличенного в трусости Лур-кай-ю на смерть.

Появление в эту минуту Марьицы для Баранова оказалось очень

кстати. Он решил сохранить жизнь Лур-кай-ю, как опытному и смелому

добытчику морского зверя, и вместе с этим наказать так, чтобы поняли,

что труса не лишают жизни только из-за ребенка и его матери.

– Марьице, принесшей младенца, - раздался резкий голос правителя,

– выдать фунт леденца, чугунок и пять аршин бисера... Не струсила