Грозовой перевал
Шрифт:
Она пальцами впилась в платье и закрыла им лицо. Я хотела было прокрасться к двери, намереваясь позвать хозяина, однако меня призвал назад пронзительный визг – платок упал с зеркала.
«Ну что, что опять стряслось? – вскричала я. – Кто у нас тут трусишка? Опомнитесь! Это стекло – зеркало, госпожа Линтон; и в нем вы видите себя, а вон рядом с вами и я стою».
В замешательстве трепеща, она крепко меня держала, но постепенно ужас на ее челе рассеялся, а бледность уступила румянцу стыда.
«Ох, батюшки! А я думала, я дома, – вздохнула она. – Думала, я лежу у себя в спальне в Громотевичной Горе. Я слаба, голова моя смятенна, и я нечаянно закричала. Ничего не говори; только останься со мною. Я боюсь спать; грезы страшат меня».
«Глубокий сон вам бы пошел на пользу, мэм, – отвечала я, – и, надеюсь, нынешние муки не дозволят вам больше морить себя голодом».
«Ах, вот бы мне сейчас в свою постель в прежнем доме! – горько продолжала она, ломая руки. – И чтобы ветер шуршал елями под окном. Дай мне почувствовать его – он летит прямо с пустошей, – дай мне вздохнуть разок!»
Чтобы ее умиротворить, я на несколько мгновений приоткрыла створку. Ворвался холодный ветер; я затворила окно и вернулась на свой пост. Кэтрин легла и застыла, омывая лицо слезами. Телесное изнуренье совершенно усмирило ее дух; наша яростная Кэтрин была теперь ничем не лучше плаксивого младенца.
«Давно я тут заперлась?» – спросила она, внезапно оживившись.
«В понедельник ввечеру, – ответила я, – а на дворе вечер четверга или, говоря точнее, утро пятницы».
«Что! и недели не истекло? – вскричала она. – Так мало?»
«На холодной воде и роптаньях – вполне довольно», – заметила я.
«Ну а мне почудилось, будто часов прошло нестерпимое множество, – с сомнением пробормотала она. – Наверняка дольше. Я помню, как была в салоне после их ссоры, как Эдгар бесчеловечно меня раззадоривал и как я в отчаянии бежала сюда. Едва я заперла дверь, беспросветная чернота объяла меня, и я упала. Я не могла объяснить Эдгару, до чего была уверена, что у меня случится припадок или я вовсе лишусь рассудка, если он и дальше станет меня изводить! Ни язык мой, ни мозг были мне неподвластны, и он, наверное, не догадался, как я мучаюсь; мне едва хватило разуменья сбежать прочь от него и его голоса. Не успела я как следует оправиться, увидеть и услышать, что вокруг меня, как забрезжила заря, и, Нелли, я расскажу тебе, что тогда подумала, какая мысль крутилась у меня в голове вновь и вновь, пока я не устрашилась за свой разум. Я лежала, головой привалившись к ножке стола и смутно различая серый квадрат окна, и думала, что спряталась в дубом обшитой кровати дома; и сердце мое разрывалось от великого горя, кое вспомнить я, очнувшись, не смогла. Я размышляла и терзала себя, желая понять, что же это было, и, странное дело, все последние семь лет моей жизни испарились! Я совсем не помнила, как их прожила. Я была ребенком; отца только что похоронили, и несчастна я была потому, что Хиндли велел нам с Хитклиффом разлучиться. Я впервые легла одна; всю ночь прорыдав, я забылась в тоскливой дреме, а придя в себя, подняла руку, дабы раздвинуть дубовые панели; но рука нащупала столешницу! Я погладила ковер, и тут память вернулась: недавнюю мою горесть поглотили судороги отчаяния. Не могу сказать, отчего мне было так ужасно; вероятно, меня посетило временное безумие, ибо резоны едва ли имелись. Но вдруг меня, двенадцатилетнюю, оторвали от Громотевичной Горы, и от всех детских связей, и от всей жизни моей, коей был тогда Хитклифф, и мановеньем руки обратили в госпожу Линтон, хозяйку Скворечного Усада, жену незнакомца; изгнали и разлучили с моим миром. Ты ведь отчасти постигаешь, в какую бездну я была повержена! Качай головой сколько хочешь, Нелли, без тебя дело не обошлось. Поговори с Эдгаром, очень нужно, чтобы ты с ним поговорила и убедила оставить меня в покое! Ой, я вся горю. Я хочу на волю! Я хочу снова стать девочкой, полудикой, и безрассудной, и свободной; смеяться над ранами, а не сходить от них с ума! Почему я так переменилась? почему в крови моей от нескольких слов поднимается адская буря? Я вновь стану собой, едва окажусь средь вереска на холмах, я в этом уверена. Распахни окно пошире; и так оставь! Скорей, почему ты медлишь?»
«Потому как простудой я вас уморить до смерти не намерена», – объяснила я.
«То есть не подаришь мне шанса жить, – обиделась она. – Я, впрочем, пока не беспомощна; я и сама открою».
И, не успела я вмешаться, она соскользнула с постели, прошагала к окну весьма шатко, распахнула створки и высунулась, не чувствуя, как морозный воздух режет ей плечи все одно что ножом. Я ее умоляла, а в конце концов попыталась силком уложить в постель. Но быстро обнаружилось, что безумие наделило ее мочью поболе моей (а в том, что она рехнулась, меня убедили дальнейшие ее поступки и бред). Луна не вышла, и все заволокло туманной тьмою: ни в одном доме ни огонечка – и поблизости, и вдали все давным-давно погасло, а те, что горели в Громотевичной Горе, и так-то были не видны, – и все же она твердила, что различает их сиянье.
«Гляди! – пылко вскричала она. – Вон моя комната, а в ней горит свеча, а за окном качаются деревья; а другая свеча – у Джозефа на чердаке. Джозеф нынче засиделся, а? Ждет, когда я вернусь, чтоб ворота запереть. Что ж, придется ему подождать еще. Дорога трудна, а странствующему сердцу грустно; и в странствии этом нам нужно непременно миновать церковь в Гиммертоне! Мы часто на спор ходили к ее привиденьям и подзуживали друг друга постоять средь могил и вызвать призрака. Но, Хитклифф, ты отважишься, если я поспорю с тобою сейчас? Если да, я тебя не отпущу. Я не стану лежать там одна; пусть хоронят хоть на двенадцать футов в глубину и сверху повалят церковь, я не успокоюсь, пока ты не будешь со мною. Я ни за что не успокоюсь!»
Она помолчала, а затем продолжила, странно улыбаясь:
«Он раздумывает… говорит, пускай лучше я приду к нему! Ну так отыщи путь! и не через церковный двор. Что ты медлишь? Не ропщи, ты всегда следовал за мною!»
Догадавшись, что спорить с ее безумием толку нет, я размышляла, как бы ухватить что-нибудь и ее закутать, не выпустив из хватки (ибо оставить ее подле раззявленного окна я опасалась), но тут, к моему ужасу, задребезжала дверная ручка и вошел господин Линтон. Он как раз покинул библиотеку, а проходя по коридору, услышал, что мы беседуем, и любопытство или же страх погнали его выяснить, как понимать эти разговоры в столь поздний час.
«Ох, сэр! – вскричала я, предупредив возглас, что чуть не сорвался с его губ при виде явленного ему зрелища и всем ветрам открытой спальни. – Моя бедная хозяйка заболела и одолела меня; мне с нею никак не управиться; умоляю, подойдите и уговорите ее лечь в постель. Забудьте, что рассержены на нее, – ей никто, кроме себя, не указ».
«Кэтрин заболела? – переспросил он, бросившись к нам. – Закрой окно, Эллен! Кэтрин! что?..»
И умолк. Осунувшееся лицо госпожи Линтон лишило его дара речи – ему только и оставалось в изумленном ужасе переводить взгляд с нее на меня.
«Она тут переживала, – продолжила я, – и толком ничего не ела, и ни словом не посетовала; никого из нас не пускала до нынешнего вечера, и мы не могли вам рассказать, что с нею, мы и сами не знали; но ничего страшного».
Я понимала, что положенье растолковала неловко; хозяин нахмурился. «Ничего страшного, Эллен Дин? – сурово переспросил он. – Ты еще объяснишься удобопонятнее, отчего держала меня в неведении!» – А затем он подхватил жену на руки и горестно воззрился на нее.
Поначалу она ничем не показала, что его узнает; для ее рассеянных глаз он пребывал невидимкой. Бред, впрочем, не завладел ею совершенно; оторвав взгляд от созерцанья окружающей темноты, она мало-помалу сосредоточила его на муже и сообразила, кто ее обнимает.
«А! так вы пришли, Эдгар Линтон? – в сердитом оживлении произнесла она. – Вы из тех вещиц, что вечно под рукою, когда вовсе ни к чему, и не сыщешь, когда потребны! Полагаю, нам теперь предстоят обильные ламентации – я же вижу, – но они не преградят мне путь к узкому моему пристанищу; последнему прибежищу, где я окажусь, не успеет весна обернуться летом! Вот-вот; не средь Линтонов, заметьте, под крышею церкви, но на воле, с надгробным камнем; а вы сами решайте, пойдете к ним или ко мне!»
«Кэтрин, вы что натворили? – заговорил хозяин. – Я теперь для вас ничто? Вы любите этого негодяя Хит?..»
«Замолчите! – вскричала госпожа Линтон. – Замолчите сию секунду! Еще раз помянете это имя, и я мигом положу конец всему – я прыгну в окно! То, чего вы ныне касаетесь руками, забирайте себе; но душа моя окажется там, на вершине холма, прежде чем вы тронете меня снова. Я вас не желаю, Эдгар; это миновало. Идите обратно к своим книгам. Я рада, что вы обрели утешенье, ибо я вас более не утешу».
«У нее рассудок блуждает, сэр, – вставила я. – Она весь вечер несет гиль; но ежели ее оставить в покое и ухаживать за нею как следует, она воспрянет. Надо нам теперь поберечься и не сердить ее».