Чтение онлайн

Альбин снисходительно кивнул. Он был в слишком хорошем настроении, чтобы злиться на жадность торгашей.

— Пусть не дрожат за свои кошельки, Аквила. Я не пришел грабить собственную провинцию. Я пришел, чтобы открыть им торговые пути до самого Ганга. Когда мы сотрем Парфию в пыль, золото потечет в Александрию такой рекой, что им придется строить новые хранилища.

Наконец они достигли Сомы — священного квартала на пересечении главных улиц. Гробница Александра представляла собой величественный мавзолей, окруженный священной рощей. Оставив преторианцев снаружи, Альбин, Публий и Аквила вошли под прохладные своды усыпальницы.

Здесь пахло древностью и покоем. В самом центре зала, на возвышении из полированного черного базальта, покоился саркофаг из чистейшего, прозрачного хрусталя. Сквозь него, словно сквозь застывшую воду, виднелось тело величайшего завоевателя в истории. Лицо Александра Македонского, обрамленное золотыми пластинами, сохранило свои идеальные, юношеские черты, несмотря на века, прошедшие с его смерти.

Публий и Аквила почтительно замерли у входа. Альбин медленно, словно во сне, подошел к саркофагу вплотную и положил ладони на прохладный хрусталь.

Император долго смотрел на мертвого царя, покорившего половину мира и не дожившего даже до того возраста, в котором сейчас находился Публий.

— Я пришел просить твоего благословения, Александр, — едва слышно, одним только шепотом произнес Альбин, наклонившись к самому стеклу. — Я собираюсь пойти по твоим стопам. Я иду на Восток, чтобы сокрушить новую Персию, чтобы втоптать их гордость в песок и забрать их земли. Я повторю твой великий подвиг.

Альбин выпрямился, и его глаза жестко блеснули во мраке гробницы.

— Но клянусь всеми богами, я не повторю твоих ошибок. Я не оставлю свою Империю на растерзание полководцам-стервятникам. Я оставлю после себя железную династию. Ты завоевал мир, но потерял его в день своей смерти. А я… я буду владеть им вечно.

Пока Божественный Альбин наслаждался прохладой александрийских храмов и вел философские беседы с тенью Александра Великого, жернова его грандиозного плана уже пришли в движение. За сотни миль к северо-востоку, там, где жаркий ветер поднимал тучи желтой пыли над Евфратом, римская сталь уже пересекла границы Парфянского царства.

Вторжение началось.

Марк Кассий Аполлинарий, проконсул Сирии, ехал во главе огромной колонны, насчитывающей четыре легиона и два десятка вспомогательных когорт. Ему было чуть за пятьдесят, и он представлял собой тот редкий тип римского администратора, который не просто управлял провинцией, а буквально врос в нее корнями. За пятнадцать лет непрерывной службы на Востоке Аполлинарий научился думать, как восточный деспот, и торговаться, как сирийский купец. Он женился на знатной пальмирской аристократке, связав себя кровными узами с богатейшими караванными владыками пустыни.

Рядом с ним, легко покачиваясь в седле горячего арабского скакуна, ехал его сын — молодой легат Луций Кассий. В жилах юноши римская прагматичность смешалась с огненной, дикой кровью пустыни; его смуглое лицо и черные как смоль глаза выдавали в нем полукровку, но доспех сидел на нем безупречно, а легионеры уважали его за холодную голову в бою.

Аполлинарий был не просто хорошим полководцем. Он был блестящим стратегом, чьи амбиции простирались далеко за пределы сирийского наместничества. Он усердно играл роль верного пса Альбина, исправно собирал налоги и слал в Рим льстивые отчеты. Но в глубине души проконсул знал: династия Клодиев не вечна. Империя слишком велика, чтобы управляться с Палатина. Тот, кто покорит Парфию и наложит руку на неисчерпаемые богатства Великого Шелкового пути, сможет купить лояльность всех легионов мира. Аполлинарий никуда не торопился. Он был готов пролить кровь своих солдат ради победы Альбина сегодня, чтобы завтра, когда старый император одряхлеет или оступится, самому надеть пурпур и основать новую, восточную династию. Но это — завтра. А сегодня он будет изображать самого честного и преданного римского солдата.

Они переправились через Евфрат у Зевгмы и теперь двигались идеальным, обкатанным веками маршрутом вниз по течению великой реки, направляясь прямо к сердцу Парфии — Ктесифону. Река прикрывала их правый фланг и обеспечивала водой, а равнина позволяла легионам идти плотным, несокрушимым строем.

Из марева впереди вынырнула группа всадников — передовой разъезд римских скаутов-эксплораторов. Командир отряда, покрытый слоем рыжей пыли, осадил коня перед проконсулом и вскинул руку в салюте.

— Доминус! — хрипло выдохнул разведчик. — В пяти милях впереди парфянские дозоры. Они засекли нас. Их много. Они собираются в стаи, как шакалы.

Аполлинарий спокойно выслушал доклад, отпустил скаута и, усмехнувшись, повернулся к сыну.

— Ну что ж, Луций, — в его голосе не было ни капли страха, лишь холодное предвкушение. — Постараемся не повторить судьбу Красса. Прикажи трубить боевое построение.

Римская армия начала разворачиваться для генерального сражения с пугающей, механической точностью. Тяжелые пехотинцы выстроились в три сплошные линии, сомкнув прямоугольные скутумы. В воздух взвились когортные значки и серебряные орлы легионов. Фланги прикрыла тяжелая кавалерия и сирийские лучники.

Парфяне появились внезапно, словно выткались из самого раскаленного воздуха. Это был отряд легкой конницы, не более двух тысяч сабель. Они не стали строиться в правильные шеренги. С пронзительным улюлюканьем, гиканьем и свистом они лавиной хлынули на римский строй, прибегая к своей излюбленной, проверенной веками тактике. Не доскакав до римских рядов сотню шагов, парфяне пустили коней вдоль фронта. Небо потемнело. Тысячи стрел со свистом обрушились на легионеров.

— Тестудо! — рявкнули центурионы.

Римский строй мгновенно ощетинился, превратившись в монолитную стену из дерева, кожи и железа. Стрелы со стуком отскакивали от щитов, как крупный град от крыши. Парфяне сделали залп, затем, извернувшись в седлах, выпустили еще один — знаменитый «парфянский выстрел» — и начали разворачиваться, чтобы уйти на безопасную дистанцию для перезарядки.

Они рассчитывали, что тяжелая римская пехота будет стоять на месте, покорно принимая смерть с небес. Но Аполлинарий ждал именно этого.

Проконсул резко взмахнул рукой. Запели медные корну.

Внезапно монолитная стена римских щитов в центре расступилась, образуя широкие коридоры. И из этих брешей, словно спущенная с цепи свора гончих, с оглушительным ревом вырвалась собственная легкая кавалерия римлян. Это были наемники-осроенцы и пальмирские всадники пустыни. В отличие от тяжелой галльской конницы, они были лишены брони и сидели на легких, невероятно быстрых арабских скакунах, превосходящих степных пони парфян в скорости и выносливости.

Атака была столь стремительной, что парфянские лучники, находившиеся в самом начале маневра отхода, не успели разорвать дистанцию. Пальмирцы врезались в их ряды, пустив в ход длинные копья и кривые мечи. Началась кровавая, безжалостная рубка. Лишенные брони и застигнутые врасплох, парфяне попытались отбиваться, но их строй был сломан. Пальмирцы догоняли их, сбрасывали с седел, рубили спины и затаптывали копытами. Спустя несколько минут то, что осталось от парфянского авангарда, в панике бежало обратно в пустыню, оставляя на песке сотни истерзанных тел и бьющихся в агонии лошадей.