Чтение онлайн

В 1913 г. Кёлер уехал на Тенерифе, один из Канарских островов, где намеревался проработать год в качестве директора станции изучения животных, только что основанной Прусской академией наук. Однако из-за войны он вынужден был оставаться там до 1919 г. Эксперименты с шимпанзе, которые Кёлер провел на Тенерифе, принесли ему международную известность. Наблюдая за животными, когда те пытались достать приманку, он пришел к выводу, что в определенный момент у них возникает инсайт. В отличие от американских теоретиков научения, ставивших перед животными задания с единственным решением, положительным или отрицательным, вроде нажатия на перекладину, Кёлер помещал животных в ситуации, в которых они могли действовать несколькими способами. Он наблюдал, как шимпанзе в попытках достать бананы, до которых нельзя было дотянуться, соединяли вместе палки или нагромождали коробки. Иногда перед тем, как животное целенаправленно решит задачу, можно было наблюдать внезапный инсайт. Для Кёлера это было убедительным свидетельством того, что животные научаются скорее через понимание ситуации, чем с помощью набора навыков, полученных путем проб и ошибок. В то время научению, особенно в США, отводилась громадная роль как предмету, вокруг которого можно объединить психологию. Кроме того, как упоминалось выше, исследования научения претендовали на уникальную научную достоверность, так как были построены на объективно наблюдаемых элементах «стимул — реакция». Поэтому неудивительно, что работы Кёлера, которые бросали вызов и методам, и концепциям бихевиоризма, привлекли много внимания и вызвали много споров. Этот контраст, а иногда и конфликт между гештальтпсихологи- ей и американской психологией существовал на протяжении десятилетий.

В 1920 г. Кёлер начал преподавать в Берлинском университете и затем, в 1922 г., его пригласили занять место ушедшего на пенсию Штумпфа. В этой должности Кёлер превратился в настоящего немецкого аристократа от науки, и с поддержкой со стороны Вертгеймера (работавшего в Берлине, а затем во Франкфурте) и Коффки (занимавшего пост в Гессене) он руководил необычайно творческой и продуктивной группой студентов и коллег. Берлинская группа включала в себя блестящего молодого психолога Левина, развивавшего теорию поля (которая будет обсуждаться позже в связи с социальной психологией), а также сотрудничала с такими философами, как Эрнст Кассирер (Ernst Cassirer, 1874 —

и, позднее, Ганс Райхенбах (Hans Reichenbach, 1891–1953), занимавшийся теорией вероятности. Основным содержанием работы в Берлине оставались технические экспериментальные исследования, и гештальтисты достигли лидерства в изучении процессов восприятия. Вдохновляло группу и давало ей чувство общности целей нечто большее, а именно, надежда на то, что геш- тальтпсихология станет наукой, способной дать ответ на философские вопросы. И Коффка, и Кёлер систематически возвращались к этому проекту, а Кёлер, хорошо знавший математику и физику, вынес дискуссию в область естественных наук. Психологи утверждали, что и обыденный опыт, и научный эксперимент демонстрируют организованный характер содержания сознания, что это содержание по своей структуре изоморфно, или параллельно, организации мозга, а также что структурная организация является характеристикой физических систем (полей) в целом. Кроме того, они надеялись, что наука, которая воспримет всерьез структурированную реальность того, что мы непосредственно осознаем, — феноменального поля, — сделает возможным включение в предмет научного исследования моральных и этических ценностей. В этом заключался их ответ на «кризис познания», истоки которого многие мыслящие люди в Германии видели в механистической науке XIX в. Психологи были убеждены в том, что поверхностная материалистическая наука, — которую, как верили гештальтпсихологи и многие другие, культивируют бихевиорис- ты, — не оставляет в систематическом знании места человеческим ценностям. Материалистическая наука, как они опасались, создает условия, в которых люди обращаются к иррациональным убеждениям и ценностям.

Иррациональные идеи охватили Германию в январе 1933 г. Кёлер был одним из немногих занимавших высокие посты ученых, кто публично выступил против увольнения из университетов «политически неблагонадежных» и евреев, и написал газетную статью в защиту коллег-евреев. Ожидая ареста, он провел всю ночь с друзьями, играя камерную музыку. Хотя он сам не был арестован, его институт подвергся нападкам, а его помощники были уволены. Кёлер, считавший себя ученым, стоящим выше политики, продолжал спорить с властями и помогать своим сотрудникам; как и требовалось, он начинал свои лекции с того, что понималось как знак приветствия Гитлеру. В 1935 г. он в конце концов счел эти условия несовместимыми с научной работой, подал в отставку и уехал в США. И даже тогда Кёлер продолжал редактировать «Психологические исследования» (Psychologische Forschung) — научный журнал гештальтистов, чтобы дать своим бывшим студентам возможность публикации. Журнал, продолжавший выходить в Берлине, закрылся только в 1938 г., когда запас неопубликованных статей был полностью исчерпан.

Коффка был приглашен в колледж Софии Смит, штат Массачусетс, в 1927 г., а Вертгеймер в эмиграции преподавал в Новой школе социальных исследований в Нью-Йорке — независимом институте, основанном в 1919 г. для «образования образованных», где нашло работу много ученых-беженцев. Таким образом, геш- тальтпсихология в полном составе собралась в США; здесь, однако, в ней видели только школу со специфической теоретической ориентацией, изучающую восприятие. Гештальтпсихологи не получили должностей в ведущих университетах США и не смогли привлечь существенного числа аспирантов для того, чтобы продолжить работу. Гештальтпсихология проигрывала в соревновании с другими психологическими школами, а ее честолюбивые мечты стать научной философией были проигнорированы. Американские психологи обсуждали экспериментальные исследования гештальтистов вне связи с той концептуальной схемой, к которой они принадлежали. В то время как в Веймарской Германии гештальтпсихология была одним из вариантов холистической (от греч. «хо- лё» — целое) психологии и, более широко, холистической философии природы, в Северной Америке ее холистическое мышление противоречило господствующему механистическому мышлению. О противоречии между ними свидетельствует и то, что Кёлер и

Вертгеймер дружили с Эйнштейном и другими физиками, участвовавшими в разработке теории поля и теории относительности, тогда как Халл все еще преклонялся перед Ньютоновской механикой. Новое видение проблемы соотношения психологии и естественных наук, которое предложили гештальтпсихологи, сгинуло при пересечении Атлантики.

В этой главе было описано несколько попыток придать психологическому знанию объективный, систематический и последовательный характер — попыток очень разных. Расхождение между теорией высшей нервной деятельности Павлова, бихевиоризмом Уотсона, формальным подходом Халла, радикальным бихевиоризмом Скиннера и гештальтпсихологией было столь велико, что можно задаться вопросом, одинаков ли их предмет изучения. В каждом из этих случаев, тем не менее, как и в случае с экспериментальной парапсихологией, в качестве точки отсчета для психологов выступали естественные науки. Гештальтпсихологи отличались тем, что они прилагали усилия и в обратном направлении, пытаясь встроить психологические данные в философию естественных наук.

Для большинства англоязычных психологов XX в. необходимость для психологии принять естественные науки за точку отсчета была очевидной. Эту «очевидность» необходимо рассматривать в контексте культуры. Множество ученых-естественников, а также и обычных людей занимали позицию реализма: научное знание дает истинную картину реальности. Тем не менее высокий статус естественных наук не означал, что философские вопросы о возможностях понимания мира уже решены, или что реализм — единственно возможная концепция. Около 1900 г. несколько интеллектуалов пересмотрели представления об условиях самого познания и заявили, что мы можем получать знания только о непосредственно открывающемся нам восприятии, называемом сознанием. Это подтолкнуло нескольких философов к рассуждениям о невозможности использовать естественные науки как ориентир для психологической науки. Они утверждали, что осознанное восприятие, а не знание о физическом мире, является основой, на которой можно построить объективную психологию.

У этого направления существовала философская подоплека. Такие разные философы, как Гельмгольц, Джон Стюарт Милль, Вундт и Мах, разделяли мнение о том, что психологический анализ, строгость которого определяется тщательностью наблюдений, предоставляет данные для философии познания. Готтлоб Фреге (Gottlob Frege, 1848–1925) подверг эту точку зрения уничтожающей логической критике в 1890-х гг. (хотя его работа привлекла внимание позднее), атакуя ее за психологизм — ошибочное толкование логических проблем как психологических явлений. Влиятельная группа немецких неокантианцев была также против обоснования философских утверждений эмпирическими данными психологии; их беспокоил и тот факт, что психологи занимают все больше академических постов в философии. И наконец, Эдмунд Гуссерль (Edmund Husserl, 1859–1938) опубликовал свои «Логические исследования» (Logische Untersuchungen, 1900–1901) — книгу, несомненно, предназначенную для психологов, поскольку в ней содержалось посвящение Штумпфу. Все это привело к пересмотру фундаментальной философии с далеко идущими последствиями для психологии.

Философия Гуссерля, которую он называл феноменологией, была одной из реакций на ощущение интеллектуального и культурного кризиса, как и гештальтпсихология. Гуссерль анализировал процедуры изучения мира сознания, или феноменального мира, с помощью адекватных ему понятий, а не исходя из того, что эти феноменальные качества отражают что-то еще (неважно, будет ли это «что-то еще» психикой или физической реальностью). Он хотел избежать разграничения между субъектом и объектом, отделения познающего от познаваемого; важно понять, что он не стремился к большей объективности в интроспекции, при которой познающий разглядывает свою психику. Гуссерль подтолкнул других — например Мартина Хайдеггера (Martin Heidegger, 1889–1976), а через него и Сартра, к тому, чтобы считать феноменальное сознание самостоятельным объектом, о котором мы можем делать объективные высказывания. Работа Гуссерля лежала в области логики, но имела значительный резонанс и в гуманитарных науках: она сделала качественные содержания осознанного восприятия — переживаемые как нравственные, эстетические или духовные чувства, чувства, которые многие люди считали сутью природы человека — фундаментальными для теории познания. Мы обнаруживаем этот интерес к человеческим ценностям в языке описания, который избрал Гуссерль. Характеризуя ощущение, он, например, пишет: «переживаемое ощущение одухотворяется определенным действием — актом понимания, или осмысления» [цит. по: 37, с. 301]. Такое выражение, как «одухотворенное восприятие», привлекало к феноменологии тех, кто опасался, что естественные науки исключают из познания человеческие ценности. Однако сущность феноменологии как философии состояла не в этом, а в попытке дать новые основания познанию, избегая разделения на познающий субъект (или сознание) и познаваемый объект (или предмет), и устремляясь прямо к феномену Бытия (заглавная буква служила для того, чтобы подчеркнуть значительность понятия).

Интерес к описанию феноменального, или осознаваемого, мира в Гуссерле заронили лекции, которые философ Брентано читал в Вене. Брентано определил психологию как эмпирическую науку о психических явлениях, веря, что «психическое» как предмет исследования делает ее по существу отличной от естественных наук. Отвергнув понимание «психического» по Брентано, Гуссерль, тем не менее, продолжил начатый им поиск языка описания качественных актов осознания, включающих и осознаваемый (интен- циональный) объект, и отношение к нему или его оценку. Брентано также повлиял и на Штумпфа, который, хотя никогда сам не преподавал абстрактную теорию, предоставлял мощную институциональную поддержку феноменологической психологии. Контраст между этой последней и дифференциальной и бихевиористской психологией, господствующими в англоязычном мире, был очень велик. Среди англоязычных ученых только Джеймс с его образным языком создавал некоторое представление о пропасти, разделявшей богатство непосредственного переживания мира и выхолощенность терминологии, посредством которой бихевио- ристы и авторы тестов превращали этот опыт в науку.

Вклад Гуссерля был специфическим: он разработал метод, который, с его точки зрения, делал феноменологическое описание объективным. Он считал возможным с помощью этого метода описать сознание, не делая никаких психологических допущений и не думая о проверке того, что мы осознаем, на достоверность. Он хотел, по его выражению, «вынести за скобки» общепринятое отнесение осознанного восприятия к области психического — и здесь он резко критиковал картезианский дуализм души и тела, — чтобы описать осознанное восприятие само по себе. Феноменология также стремилась освободить осознаваемые качества от их условной принадлежности внешним предметам (например, цвет — это цвет физического объекта) и описывать их с точки зрения внутреннего значения и ценности (цвет как состояние бытия). Она давала надежду на знание, в котором получила бы отражение значимость непосредственно переживаемого мира. Если ученые-есте- ственники строили объективное знание на разделении фактов и их оценок, то феноменологи пытались добиться объективности в описании оценок или ценностей как неотъемлемой части знания о людях. Гуссерль высказал надежду, что подобный подход поможет преодолеть кризис духовности, к которому привело развитие естественных наук XIX в.