Чтение онлайн

Алла Головина.

Напишите мне по возможности скорей и побольше.

26.

25.7.1942

Милый друг,

Я очень Вам давно не писала. Но я, конечно. Вас не забыла. Я сейчас пишу очень много. И больше стихов, чем прозы. Я, стороной, постоянно о Вас слышу. Я надеюсь, что Ваше здоровье благополучно, так же, как и мое… Я работаю по-прежнему в бюро. Мальчик учится и хочет уже поступать на естественный факультет. Как Ваши «девочки» и семья?

Маша бесконечно много печатается [131] . Мой брат презирает всё. Берн никогда не цвел так щедро, как в этом году. Пожалуйста, напишите мне, о чем хотите. Привет Камневым, Дрееру [132] , Морковину. Чегринцевой и всем, кто меня помнит.

Сердечный привет. Искренне Ваша А.

Вегn. Belpstrasse 53.

P. S. Стихов моих никому не показывайте. Я обещала.

***

Белая гребёночка, волоса, как лён. Не пришла девчоночка, не дождался он. А, казалось, к празднику, вправду, был хорош. — Пьяному проказнику подвернулся нож. Золотые волосы гладко расчесал, Не дождешься голоса из своих зеркал. Для чего же лучшую радость ты убил? Как тебя ни мучила, мил ей кровно был. Только брови сдвинула, слабо полоснул, Голову закинула на высокий стул. Только брови сдвинула, кровью изошла, Навсегда покинула, навсегда ушла*. Руки пораскинула, веки завела. Навсегда покинула, навсегда ушла.

*В этих стихах, я что-то напутала, у меня нет их под рукой. (Этот и предыдущий стих зачеркнуты).

***

Ты свиваешь гнездо, а пока не совьешь, Я к тебе не приду, да и не позовешь. Бьются ныне широкие тетерева, И олени, и львы, и мечи, и слова. Мы увидим с тобою голых орлят, Принесем им в когтях златорунных ягнят. Пусть охотники целятся — мы высоко. Пусть зеваки глядят — мы с тобой далеко. Как спокоен орел, он на солнце глядит. Неподвижна орлица, как серый гранит.

Сбоку приписано: Тут я что-то выпустила, стихов у меня нет

* * *

Из под каждого шага растет лебеда, А бурьян из оврага не знает стыда. Видишь, сорной травою мир мой зарос, А дышу синевою и тысячью роз. За высокой оградой — расчищен цветник, — Мне чужого не надо — мир мой велик. Эти розы — из воска и из стекла, Золотая повозка к дверям подплыла. Выезжай за ограду, я встречу тебя, Не щадя, так как надо, но только любя. Обвивают колёса мои лопухи, Жалят злобные осы: слова и стихи. Выходи на дорогу, тревогу уймешь, Заведу не в берлогу и выну не нож. Вылезай же, голубчик! Коня под уздцы! Был здесь намедни купчик беднее, чем ты. Он в овраге скончался, корягой прикрыт. Он к тебе не стучался в серебряный щит. Здесь два мира скрестились, любезный сосед, Здесь немало постились за тысячу лет. Заключим мировую. Здоровье твое! Хочешь розу живую в жилище свое?

***

Барокко лебедем изогнуто вокруг, Фонтаны и мосты, порталы, крыши. И серый ангел (крылья — полукруг) Гнездит спокойно из глубокой ниши. Он каменный давно для мир стал, Покрылись крылья легкою патиной. Прошли века, и ангел перестал Молиться над кипящею плотиной. На площади, за сгорбленным мостом Кружатся камни под моей ногою. — Вы думаете вовсе не о том, Я вас хотел бы увидать другою. И каменная тяжкая рука Касается беспомощной ладони. К тебе плывут надежда и тоска, Но кто еще тебя надеждой тронет?

Сбоку приписка: Это было написано в июне — Целая книга «Ожидание» — 50 стихотворений.

Очень, очень жалко, что Вы ее не читаете. Вы бы меня узнали такою, как я всегда была по существу.

1.

Дорогая Миля, я ужасная свинья по отношению к вам Верьте, что всех пражан люблю и помню, каждому бы хотела писать и все, что касается Праги, меня интересуют по— прежнему. Полтора месяца я очень сильно болела отравлением крови туберкулезными> бациллами, не считая процесса в обоих легких, к тому же ослабело сердце, и я не только не могу никуда выехать, но не встаю из постели, и меня морально (и не только морально) поддерживают здешние братья — писатели — коллеги. Если станет мне лучше, через пару месяцев устроят меня в какую-нибудь санаторию во Франции. Все это свалилось на меня сравнительно неожиданно и многое мне объяснило в себе за последние времена: как-то полное равнодушие к печатному слову, если оно должно быть написано мной, нежелание думать, вспомнить, говорить. Творить и поступать (так или иначе). Спасибо, дорогая Миленка, за Ваш сборник [133] , во-первых, и, во-вторых, за внимание «Скита» ко мне в смысле юбилейного сборника [134] . Отвечу сначала по второму пункту. Стихов никаких я сейчас печатать не хочу; если можно прозу, я переделала бы, скажем, «Лес» и прислала Вам — он довольно короткий. Что касается Алешки Эйснера, то он воюет в Испании с Пассионарией [135] и Ларго-Кабальеро [136] против Франко [137] (см. «Рудин») [138] . В Париже я его никогда часто не видала, раза 3–4 за все время, хотя адрес у меня был, и, конечно, ваше письмо я ему могла бы передать. С отъезда о нем никаких вестей, кроме предположительной, что их партию всю расстреляли, может быть, значит, и его [139] . Париж живет активной литературной жизнью. Рахманинов дает деньги на журнал с гонорарами с привлечением провинции. Зуров [140] должен был писать А. Лифарю, выходит «Круг», вечера намечаются один за другим. Пишут же все мало и довольно плохо, исключая 5–6 человек. Спасибо Вам, дорогая Миля, за Ваш сборник, который мне доставил очень много приятного и напомнил каждым отдельным стихотворением собрания и вечера «Скита». Мне хочется о нем написать Вам отдельное письмо — мне он очень нравится (кроме заглавия). Напишите мне, пожалуйста, поскорее обо всех, в частности о Женечке, Володе. Маше, Ваулине, Саше, Тане [141] и Альфреде Людвиговиче, всем им мой нежный привет — я перед ними тоже все же свинья. Привет Вашему семейству, Сереже и «крошечке», она была такая маленькая при мне. Не забывайте. Саша (А.С. Головин — первый муж Аллы Головиной) всех целует. Ваша Алла.

Недатированное письмо из Парижа в Прагу, вложенное в письмо А. Л. Бему со штемпелем — 22.11.1936.

2.

Весна 1938 г.

Дорогая Миля, и Сережа, и Марина!

Забыли вы нас все прочно, но мы вас помним, хотя писать писец не умеем. Впрочем наши из Праги [142] пишут тоже не часто, и мы о вашей жизни ничего не знаем. Очень тепло вспоминает Прагу Ладинский [143] и очень восхищается Вами. О всех здешних новостях расскажет вам Вадим, который мгновенно в парижскую жизнь окунулся и посетил целую серию вечеров и собраний [144] . Что слышно о Тане (Ратгауз), пишет ли она стихи, довольна ли Ригой, что сейчас у Вас есть новое? Я последний год пишу больше и, кажется, снова обретаю почву в поэтическом смысле. В начале здесь легко только человечески, да и то очень поверхностно. Саша трудится, выставляется и стяжал кое-какую славу, особенно сейчас говорят (даже по радио) и пишут о его последней статуе. Буду очень рада, если Вы мне напишете. Я всех старых друзей помню и люблю, наверно, больше, чем новых. Время налагает пределы на чувство дружбы, во всяком случае, при новых встречах. Целую все семейство. Желаю всех успехов. Искренне

Ваша Алла Головина.

Приписка карандашом. Я конечно приветствую и мысленно пишу Эмочке письмо это ваш А. Головин.

Вступление

1

Взволнован мэр в старинном городке, Ведь через белую сухую площадь Отряд поэтов проводил маршрут, А бивуак — у статуи Мадонны. Легко стоит Мадонна на столбе. При ежегодной торопливой краске Ее глаза — залиты позолотой, А руки, приподнявшие ребенка. Разформеины (?) в сусальной оболочке. И вот, как из-под каменных локтей, Из-под аркад, оставшихся случайно, Поэты видят желтую Мадонну И слушают хрустальное звучанье — На ратуше часы справляют полдень: Из маленьких серебряных ворот, У притолоки словно начинаясь, Апостолы выходят в чинных парах И шествуют, не глядя на пришельцев, А те стоят, в пыли забывши сумки И посохи, что все не прорастают, И затаив усталое дыханье, Глядят поверх, почти что по привычке. А в стороне два розовых туриста, Быть может, позабывшие о марше, Быть может, просто смельчаки и снобы, Фотографируют толпу поэтов И заодно часы свои сверяют С походкою апостольских фигур, Которых создал в старые года, Конечно, некий сумасшедший мастер И в гроб с собой унес секрет, конечно… Разбили лагерь кое-как поэты, Зевают, улыбаясь населенью, Что смотрит жадно из-за занавесок, И клеят на заборы и Мадонну Все те же желто-синие плакаты: «Мы все вот здесь последние поэты, Невольные людские отщепенцы, Статистикой забытые в отчетах, Мы не хотим исчезнуть без возмездья, Со временем балконы подпирая. Как мраморные чванные кентавры…» И много, много самых сильных слов По полю синему проходят белой вязью. А мэр в столицу настрочил депешу И спрашивает бледную прислугу, Что действует ль еще все так же точно В его прихожей дряхлый телефон И радио новейшее в гостиной. Склоняясь над различными делами, Он тщетно ищет в папках прецедента, На всякий случай плачущей жене, Вздыхая, говорит о высшем долге, И сын его, недавно написавший Соседней барышне шутливое посланье В стихах и рифмах, жжет теперь листки И заодно растрепанного Гёте, Чтобы в случайном вольнодумстве Никто бы упрекнуть не захотел…

2

Но понемногу привыкают люди, Живущие в старинном городке, К тому длинноволосому отряду, — Во времена военных оккупаций Так вскоре привыкает населенье К чужим нашивкам молодых солдат, И девушки уже тайком записки Строчат лихому парню-запевале. И вот уже поэтам раздают В высоких кружках розовый напиток, И слаще всех нектаров эта влага, Что знаменует яблок урожай. Потом в пыли поэты отдыхали, И девочка, застыв на тротуаре, Клялась потом, что увидала крылья У одного под голубым рюкзаком. Но ей не верили, — не так давно она же У маленькой цыганочки-гадалки, Что раздевалась прямо за телегой, Приметила измятый черный хвост… А вечером сходились горожане Глядеть, как жгут высокие костры Без всякого на это разрешенья Совсем повеселевшие враги, Как, совещаясь, вынимали карты, Печатали стихи свои на камне, Нет-нет — смотрели на ночное небо, Как будто ждали Вифлеемской вести Иль просто думали, что если завтра дождь, И не снимались с лагеря упорно…

3

Уже был извещен, конечно, мэр, Что нужно с ними никогда не спорить, Что хорошо бы всю сирень заставить В июле — майским ливнем расцвести, А если это вовсе невозможно, Пускай играет музыка повсюду И местная красавица в окне За розой вниз кидает спешно розу (Корзины роз поставят садоводства). Ведь эти чудаки и простаки, Как оказалось, не хотят работать И хлеб сухой повсюду принимают, Совсем не собираясь грабить замок. Не волноваться! главное ядро Уже посажено в надежный лагерь, Им выдают бумагу и чернила — Они довольны, кажется, но мрут. Не волноваться! высланы отряды, И завтра утром будут на рассвете Мятежники доставлены на суд За все свои угрозы и намеки, Но, вероятнее, все в тот же лагерь…

4

И ночью пела музыка повсюду, Июльской ночью был иллюминован Весь город разноцветными огнями, Над головой Мадонны цвел венок Из розовых и голубых тюльпанов И щедро освещенный изнутри. Красивейшие девушки плясали Какие-то смешные менуэты, Послушавшись надменных старичков: Им бабушки сегодня говорили, Что в «наше время» чтили посвященья, Написанные в плюшевых альбомах Поэтами, влюбленными в прелестниц Наутро после первой вечеринки… И даже сын подвыпившего мэра Спустился к площади с написанною одой И долго декламировал экспромты И говорил с поэтами о стиле, А барабанщик (что еще доныне Все новости протяжно выкликает В таких средневековых городках) Прилежно отбивал при этом такт Своею деревянною ногою… И вправду небывало хороша Была луна под каждою аркадой, Влюбленные туда толпой сбегались, Как никогда в любви до гроба клялся Аптекарский кудрявый ученик. И радио из центра пело сладко О Фаусте, о бедной Маргарите, Скороговоркой бормоча рекламы…