Чтение онлайн

Когда он удалился от трудов,

Чтоб в землю лондонскую лечь -

Еврей великий, умерший в изгнаньи.

Лишь Ненависть возликовaла, полагая

Расширить практику, да подлые ее клиенты,

Кто исцелить себя надеются убийством

И пеплом покрывaют сад цветущий.

Они еще живут, но в мире измененном

Тем, кто без ложных сожалений обернулся

И в прошлое взглянул, все помня, будто старец

И откровенен был, подобно детям.

Он не был даже мудр, он просто предложил,

Чтоб Прошлое читалось в Настоящем

И, как урок поэзии споткнется

В конце концов на строчке, где, однажды,

Возникли обвинения и, вдруг,

Ты понимаешь, кем оно судимо

И как прекрасна жизнь была тогда,

Как и ничтожна. Лучше бы смиренно,

Как с другом, с Будущим вступить в переговоры

Без ложного набора сожалений,

Без маски добродетели и без

Смущения перед знакомым жестом.

Не удивительно, что древние культуры

В открытом им прорыве в подсознанье

Падение князей предугадали

И крах их прибыльных упадка сил симптомов.

Что преуспей он -- почему бы нет -- общественная жизнь

И вовсе станет невозможной; Государства

Обрушится огромный монолит

И мстители пред ним объединятся.

Его стращали Богом, но, как Данте,

Он шел своим путем среди заблудших душ

В тот смрадный ров, где те, кто был унижен

Отверженных ведут существованье.

Он объяснил нам Зло: что не деянья

Должны быть наказуемы -- безверье,

Самоограничения капризы

И вожделение позорное тиранов.

И если нечто от диктаторских замашек

И строгости отеческой сквозило

В его лице и оборотах речи,

То это был лишь способ защитится

Того, кто жил среди врагов так долго,

Кто ошибался и порою был абсурден.

Теперь уже он даже и не личность —

Для нас теперь он целый мир воззрений,

В котором жизни мы различные ведем:

Подобен он погоде -- чуть поможет

Иль воспрепятствует, но стало гордецу

Чуть тяжелей гордится и тирана

Почти никто всерьез не принимает.

В тени его спокойно мы растем

И он растет пока, уставший, в даже

И самом дальнем, самом жалком графстве,

Вновь не почувствует в скелете измененье.

И обездоленный ребенок в государстве

Своем игрушечном, где изгнана свобода,

Как в улье, где и мед -- лишь ужас и тревога,

В надежде уцелеть им будет успокоен.

Они еще лежат в траве забвенья --

Нами давно забытые предметы --

Но, освещеные его отважным блеском,

Вернулись к нам и стали вновь бесценны -

Те игры, что для взрослых неуместны,

Те звуки, что и слышать неприлично

И рожи те, что корчим мы украдкой.

Но он желал для нас и более того,

Чтоб две неравных наших половины,

Разъединенные из лучших побуждений,

Опять в Oдно навек объединились

И большей той из них -- там, где гнездится разум

Отдать права над меньшей, но лишь только

Для диспутов бесплодных; передать

Всю красоту чувств материнских сыну.

Но более всего он помнить завещал,

Что ночь достойна всяческих восторгов

Не потому, что нам внушает трепет

Но потому, что ждет от нас любви.

Ибо ее прелестные созданья

На нас печальные бросают взоры

И молят в Будущее взять с собой, тоскуя,

Изгнаников, и это в нашей власти.

Чтоб и они могли возликовать,

Служа, как он, на благо просвещенья,

И претерпев, как все, кто ему служит;

Как он стерпел наш выкрик вслед: -- «Иуда!»

Смолк голос разума. Над дорогим усопшим

Скорбит Страстей, им объясненных, братство,

Печален Эрос -- городов строитель,

И плачет анархистка Афродита.

Проснувшись в День Седьмой Творенья,

Они обнюхали с опаской все окрест:

И привередливые ноздри их -- признали,

Что этот тип, кто с ними был, исчез.

И травоядные, и хищники, и черви

Искали на земле и под землей --

Но ни следа его присутствия, лишь дыры,

Да берега, покрытые смолой.

Руины, груды металлического хлама,

Вот, что оставил – - этот -- за собой,

Рожденный, чтобы сделать промежутком,

Ненужным для Творенья, День Шестой.

Ну что ж, ему не свойственен был запах,

Как существу, чье дело -- выживать.

Но -- ни ума, ни такта, ни величья,

Как у рожденных в Первые -- те -- Пять.

И, в соответствии с естественным развитием,

Его Бесстыдство приказало долго жить.

И День Седьмой шел, как тому и должно,

Как если б Времени не прерывалась нить.

Красиво, счастливо, с бесцельным совершенством…

Ружья раздался треск

И расколол Аркадию на части,

Шабаш субботний прекратив.

Ужель не знали, для кого их сотворили?

Вернулся этот тип,

Богоподобнее, чем мыслили они,

И кровожаднее, чем память сохранила.

В метре от носа почти что, смотри,

Моей Персоны границы, внутри

Пространство, где воздуха целина --

Личная собственность, вся сполна,

Прохожий, но разве что в мыслях альков,

Тогда я по братски делиться готов,

Границ не нарушить нагло врагу:

Я безоружен, но плюнуть могу.

Любимая наложница императора

К евнуху ходит стучать,

Войска от границ отступают,

Сдавая за пядью пядь.

Вазы расколоты, женщины мрут,

Оракулы врут в унисон.

Мы пальцы сосем. Представленье --

С душком и вгоняет в сон.

Но -- Перевоплощенья Акт,

И -- тема Хо!
– - звучит,

Вот, из машины явлен бог,

Неказистый на вид.

Он роль бормочет, извратив