Чтение онлайн

Толпа зашевелилась, пытаясь прийти хоть к какому-то порядку.

Однако Загорский не унимался.

– Давайте-ка сойдем вниз, – сказал он, – чтобы не мозолить глаза народу. У меня есть для вас чрезвычайной важные сведения.

Прокунин не сразу, но все-таки последовал просьбе надворного советника. Теперь они стояли возле помоста, незаметные толпе.

– Против нас не просто пехота с винтовками, – говорил Загорский, – против нас – сотни конных манегров. Кроме того, у китайцев есть пушки, и они эти пушки приведут в действие, не задумываясь.

– Что ж, у нас тоже пушка есть, – отвечал Прокунин упрямо.

Надворный советник заметил, что в этой пушке птицы гнездо свили. Нет у них ни боеприпаса серьезного, ни даже канонира. Неужели желтугинцы пропустили момент, когда китайцы обстреляли Калифорнию из орудия? Неужели не слышали выстрела?

Прокунин смерил Загорского взглядом. Грохот они слышали, на той стороне Желтуги, вот только решили, что это гром ударил.

– Окститесь, Николай Палыч – какой гром посреди зимы? – проговорил надворный советник. – Стреляли из пушки, и не гранатой стреляли, а бомбой, добрых два пуда снаряд, мы с Ганцзалином свидетели. Прямо в зимовье Карла Иваныча попали.

Староста потемнел лицом. Про Фассе ему лучше не напоминать, он себя как трус повел. Где должен быть президент, когда республике грозит гибель? Здесь, на Орловом поле, командовать людьми. А где Фассе? А черт его знает, сбежал!

– Бог с ним, с Фассе, – сердито отмахнулся Загорский, – до Фассе очередь еще дойдет. Я вам про то говорю, что не может быть никакой войны с китайскими войсками, это чистое самоубийство.

– Что же вы предлагаете – поджать хвост и бежать? – неприятно ощерился Прокунин.

Нестор Васильевич отвечал, что он предлагает разумно взглянуть на положение дел и не губить людей попусту, а спокойно отступить, пока китайцы не взялись за них как следует. Никто им никаких препятствий чинить не будет, они – не китайцы, а граждане России. Собрали пожитки, нагрузили телеги, да в три часа и покинули Желтугу.

– Вам легко говорить, – сказал Прокунин, хмурясь. – Вы вчера приехали, да сегодня и уедете. А для нас это, считай, вторая родина. Кто же родину предает? За родину сражаются, за нее жизнь отдают.

– Не родина это будет для вас, а братская могила, – ровным голосом отвечал Загорский. Он увидел, что староста колеблется, что он и сам не хочет воевать, что, будь его воля, он, может быть, и сам бы ушел подобру-поздорову с прииска. Вот только характер его упрямый, да перевернутое чувство долга не позволяют отступить, поскольку с его точки зрения это будет поступок труса и подлеца.

– Ну, и как полагаете, я им это скажу? – спросил Прокунин. – Общий сход только что выразил свою волю и что же теперь – все назад? Это ведь не овцы на пастбище, это взрослые самостоятельные люди. Думаете, захотят они менять свое мнение каждые три минуты?

– Еще как поменяют, – отвечал Загорский, – сами увидите. Дайте только мне сказать им несколько слов, обещаю, что они меня послушают и глупости свои немедленно забудут.

Несколько секунд староста колебался, но потом все-таки кивнул.

– Ладно, – сказал он, – ладно. Будь по-вашему, говорите, пусть уж сами тогда решают. Не хочу брать греха на душу.

Они с Загорским снова поднялись на помост, и Прокунин поднял руку, призывая ко вниманию сход. Однако в дальнем конце поля началось какое-то волнение.

– Братцы, – кричал кто-то, – братцы! Китайцы уходят, манегры их за золото выпускают. Айда смотреть, как оно там будет!

Толпа, расслышав крик, поворотилась, как огромное животное и медленно, но с каждым мигом ускоряясь, потекла в сторону китайского поселения. Тщетны были все попытки Прокунина остановить толпу, он едва не сорвал голос, крича им вслед – никто не слушал, все двинулись к китайскому поселению в ожидании зрелища.

– И с этими людьми вы собирались воевать против китайцев? – саркастически осведомился Загорский. – Ни дисциплины, ни ответственности, ни понимания момента…

Прокунин ничего не ответил, только спустился с помоста и сам двинулся следом за толпой. Загорский поискал глазами помощника, увидел, что тот стоит отдельно ото всех желтугинцев, а рядом с ним – старый гольд Орокон. Тут же возле них, очень довольная и пушистая, как никогда, сидела Буся, похожая на меховой шар.

Загорский подошел к этой живописной группе, пожал руку старому охотнику.

– Куда иди, зачем? – спросил гольд, провожая глазами текущих мимо приискателей.

– Манегры забрали у китайских старателей золото, сейчас будут выпускать их с приисков, – объяснил надворный советник, думая, что Орокон не понимает происходящего.

Старый охотник с горечью покачал головой.

– Манегри знай, однако. Люди плохой. Золото бери, выпускай нет, убивай мало-мало.

Нестор Васильевич нахмурился. Гольд высказал те же самые сомнения, которые терзали и его. Однако Загорский надеялся, что манегры не решатся нарушить слово при таком количестве русских свидетелей, к тому же вооруженных.

Сейчас у них с Ганцзалином был выбор: тихой сапой покинуть Желтугу или пойти вместе со всеми в китайское поселение. Надворный советник выбрал второе. Неизвестно, как будут разворачиваться события. В случае неблагоприятного поворота пара опытных людей наверняка придутся к месту.

Орокон идти с ним не захотел, только печально кивал головой и повторял: «выпускай нет, убивай мало-мало».

Русская толпа собралась на возвышении, откуда отлично было видно долину: гарцующих на лошадях манегров и молчаливую толпу китайских приискателей, готовых по первому сигналу двинуться навстречу судьбе. Китайцев было не более трехсот человек, манегров – в два раза больше. Над китайцами развевалось знамя, призванное ясно указать на то, что это не бессмысленная толпа, а организованное сообщество, исполняющее все договоренности и того же ждущее от своих оппонентов.

Наконец, повинуясь, видимо, указанию командира манегров, вперед выступил главный от китайцев. Вероятно, это был новый старшина, избранный после бегства Ван Юня, а, может быть, у китайцев было два старшины – в этих деталях китайской жизни Загорский еще не разобрался. Следом за старшиной шли два помощника, в деревянном бочонке они несли золото, предназначенное как выкуп за жизни китайских старателей. Старшина и сопровождающие остановились саженях в пятидесяти от полка манегров и стали выжидать.