Чтение онлайн

Я делал Его собой, чтобы попытаться Ему объяснить, что такое запах ребенка, память об этом, о тепле его лба и мягкости волос, и нежности прикосновений - обо всем, что сочится сквозь него во времени, меняется и перестает быть и никогда не вернется к тебе тем же, если только в твоей мерцающей памяти.

И Он все понял, не удивительно ли, что Он все понял! И когда мы пришли к ней, забытой всем миром, Он осветился любовью и пониманием, Он играл с ним, как будто имел тысячу своих заброшенных сыновей. И та же страсть к жизни, как когда-то к славе и деньгам, и то мое, теперь прошлое, Чувство переполняли Его душу.

Мы прощались, и я сказал себе, что им не нужно помнить обо мне. Мой сын вновь остался в моей памяти остановившимся в струящемся времени и смотрел моими глазами мне вслед, как всегда. Моя жизнь осталась позади; и человек, мыслей о котором выдерживают немногие, действительно был мертв и похоронен у дороги.

Явление двенадцатое.

Наверное, нам долго было очень трудно. И я заставлял и заставлял себя рассказывать. Менялись времена, а сотни легенд были нашим единственным шагом. Теперь у меня был Слушатель. И я уже знал, что без Него не было бы притч и невозможно было бы вот так, издалека, познавать жизнь ровным течением мысли. "Рядом со мной Ты сумел победить зависть, - говорил я, - но Ты сначала нашел учителя и потом увидел в Себе равного ему, я же ищу равного, мне трудно его увидеть, чтобы создать, и как близнец страдает без брата, так и я мучаюсь по нему. И он тоже должен ждать и искать меня. Он уже ищет и в том моя вера."

Он принимал теперь все, и в глазах Его не было тоски. "Ты можешь решить для себя - на свете много мест, где Тебя никто не знает." И Он отвечал: "Я хочу быть рядом с тобой, и когда ты его найдешь, я отойду. Пока я с тобой и слышу твои мысли, я не знаю времени и плоть моя становится твоей."

Он хотел записывать за мной, но я объяснил, что всегда видел, кто стоит за буквами, значит тот, к кому мы шли, поймет меня за любыми словами.

"У меня такое чувство, - говорил я Ему, - что скоро начнется прямой путь к нему, и я все чаще вижу его глаза, слышу его голос. Это он воскресил меня. Слышишь, какие у него странные притчи.."

Он слушал меня и уже догадывался, что это притчи ведут нас в вечность, но Он ещё не знал, что далеко впереди я уже рассказывал новые притчи, которые разрушали и создавали миры. Но Его понимание гналось за мной по пятам. И Он давно не удивлялся, что стал одним из бессмертных. "Там, показывал я назад, - мы подарили блаженным милостыню от имеющих. И блаженные сохранят память и мысль, которая даст каждому право на свой мир." И Он сказал: "Вера не в слове, а в произносящем слово." Он сказал вовремя, и я понял, что Он покидает меня. И тогда я открыл последнее: "Когда Ты узнаешь о Себе то, чего действительно хочешь, Ты сможешь пойти один, и мир будет вращаться вокруг Тебя." И это было то, что сам я надеялся увидеть в себе.

Однажды поняв, что мы, создавшие сами и свой путь, и расколовшиеся на бессчетное количество существ, забыли о нашем главном желании и теперь устремились к нему, чтобы увидеть перед собой свое единственное отражение и вновь создать загадочные миры, в которых мы давно побывали. И для того я шел с Ним к тому, который уже видел самого себя и выходил встречать нас обоих. И я начал понимать, почему нас трое, когда только наша речь звучала в чутком пространстве, и хотя мы ещё не достигли цели.

Но вот-вот, и я пойму все: а новая тайна, создаваемая нами, уже приводила меня в трепет; и я вновь искал в движении красоту, страдал от остановок и невыразимости себя; и мы все так же шли среди людей по отвергнутой ими дороге; и если бы они увидели нас, то изумились бы и все так же сказали, что мы возносимся.

Глава четвертая

Безотцовщина

Пролистав череду событий, думается, вы поняли стремительный финальный занавес книги и основную мысль книги. Она, и всем это ясно, проста как день. Многоликому авторству удалось красноречиво показать всю бренность поисков человеческого смысла и форм его выражения. К счастью, всегда остается нечто неуловимое, ускользающее, что, казалось, и могло бы определить всю полноту постигнутой истины. Можно согласиться, что многие внутренне дозрели до высот проникновения в природу вещей, в глубины изначального и конечного, но, прочувствовав смысл внутренно, они не имеют основ для выражения и развития его, они бессильны изъясниться с помощью не то что слов, а и посредством более тонких способов выражения мысли творческих методов осмысления всяческих искусств. Они все так же остаются немы и обыденно реальны, ну и, разумеется, не поняты, и лишь спустя времена немногие чудаки видят в их пробах нечто, что кажется родственным человеческим томлениям и чаяниям, и отсюда возникают новые искатели смысла, иронично глядящие на происходящее вокруг. Это не утверждение, что всякое творчество теряет смысл и напоминает детскую игру в ладушки. Кто же посмеет умалять его увлекательное и благостное воздействие на чувственные души! А я лишь говорю, что нам нужны иные средства выражения, и если сейчас на них нет намека, то я все равно утверждаю, что они появятся завтра. И уже сейчас я способен очертить их контуры.

Так начинал свою лекцию престарелый философ Грубой Дырки, почтенный Нектоний. Он давно уже имел колоссальный успех у малочисленных граждан города, и голос его был удачно поставлен, и одевался он теперь неброско. Его жена часто присутствовала здесь на этой вольной лекции на открытом воздухе в сквере у нового калужского суператра.

– В том далеком 1996 году, когда мы, наконец, покончили с самогоном, продолжал оратор, перед населением встал вопрос: экономика или культура? Этот вопрос был равен по мощи гамлетовскому: быть или не быть! И вот именно тогда наш ушедший в безвременье соотечественник сумел доказать - именно быть и ещё раз быть все-таки слову, а потом уже заботе о куске хлеба!

Три старушки, жена Нектония и двое молодых людей слушали ораторствующего среди осеннего ветерка, падающих и перекатывающихся по сырой земле листьев. Позвякивал холодок, листья нежно шуршали, и от этой музыки осени, от скамеек и небольшой эстрады, специально устроенной для имеющих что сказать, веяло ностальгической патриархальностью, зрелостью и покоем.

Старушки привыкли к философу, а двое молодых людей впервые забрели сюда и плохо понимали, о чем идет речь, так как слово "самогон" было забыто, "быть или не быть" устарело, а "кусок хлеба" звучало очень уж максималистически. Молодые люди удивлялись самоотверженности этого человека, оставшегося верным свободным формам так называемой личной исповеди начала двадцать первого века. Тогда всюду появились такие площадки и эстрадки, похожие на суфлерскую будку в древнем театре, и каждый мог заявить то, к чему хотел призвать остальных, предлагал и подсказывал, до чего дорос сам. В те времена остались живы немногие, и было о чем поговорить. Молодые люди видели эти бурные собрания в кадрах хроники и теперь дорисовывали картину, представляя себя среди шумной толпы кричащих и спорящих в пустых городах, и жалели, что не пережили те удивительные времена духовного потопа. Грузный, но стойкий оратор вызывал в них противоречивые чувства, они не могли понять, почему он говорит намеками, а не так прямо, как это давно делают все. Их внимание привлекала и женщина, сидящая на первой скамейке с вязанием в руках. Она была все ещё рыжей и даже румяной и одета, не так как все, но в ней многое улеглось, осело и остались лишь преданность и забота. Говорили, что она писала большой роман, героев которого выпустила в жизнь. И, проходя мимо эстрады, я порадовался таким знаменательным переменам, послушал и хотел было идти дальше, как вдруг философ прервался на полуслове, сбежал с эстрады и догнал меня.

– Привет, коллега!
– тяжело дыша, он жал мою руку.

– Какой я вам коллега? Вы же знаете, что я бездельник.

– Так а я кто?
– рассмеялся он тучным смехом.

– Я тороплюсь, - попытался отделаться я.

– Все нас соорганизуете, - хихикнул он.
– И как ваш роман, продвигается?

– Так я его оставил в 1999 году.

– Вот как, - равнодушно удивился он, - и что, нет никакой возможности забрать?

– Зачем?

– Ну как же!
– воскликнул он, брызнув слюной.
– Там же мы. Хотя я и утверждаю, что ничего не меняется, но история есть история, она заполняет ум.

– Да, - попытался ответить я с грустью, - мне стоило бы работать над ним лет десять-пятнадцать, чтобы создать монументальное полотно, отразить поколение, чтобы в каждой строчке застыл образец для подражания.

– О, вас бы хватило на это!

– Благодарю, но на счет назначения творчества я придерживаюсь другого мнения.

– А именно?
– спросил он.

– Книги, музыка, картины - не станки, чтобы их усовершенствовать до бесконечности. Это то, что заменяет нам общение, что делает из нас либо уродов, либо совершенствует куда-то туда, - и я показал в бесконечность.

– Да?
– он попытался заглянуть за горизонт.
– А как вам мои лекции? По-вашему, достиг я хоть какого-то совершенства?

– Конечно, коллега, и достигнете еще, если не будете брызгать слюной, - отвечал я поспешно, - но иногда, Нектоний, мы сами не знаем, насколько кривим душой, когда создаем пример для подражания. И Джоконда для меня не венец, а шлаки Леонардо.

– А для меня венец, - сказал он раздраженно.

– А для вас венец, - не возражал я.
– Тогда создавали кувшины. Кто с изящным носиком, кто с оригинальной ручкой, и они, конечно радовали глаз, но были пусты, пока их не наполнили.