Чтение онлайн

Ночью Вальтер вышел из блиндажа подышать воздухом. Девушка свернулась калачиком на сырой земле, тело её сотрясала крупная дрожь. Длинные золотистые волосы спутались и испачкались. Вальтер подошёл к ней и присел на корточки, вглядываясь в заострённое книзу лицо. По форме оно напоминало сердечко - совсем, как у Фредерике.

– Ты жива?
– спросил он.

Девушка с видимым усилием открыла глаза и закашлялась. На губах выступила кровь. Вальтер поднял её и усадил, прислонив спиной к стенке окопа. Девушка что-то глухо промямлила и откинула голову назад.

– Ты хочешь есть?
– Он поковырялся в нагрудном кармане и вытащил несколько завёрнутых в плотную бумагу галет.
– У меня есть кое-что.

Девушка снова что-то сказала - неразборчиво, тихо, хрипло. Вальтер выудил одну галету и поднёс к её рту.

– На, ешь.

Она чуть приоткрыла рот, и он всунул галету между её зубов. Девушка принялась медленно пережёвывать её, а Вальтер заулыбался.

– Ну вот. Хорошо. Хорошо. У меня есть ещё. Я дам тебе их, не волнуйся.

Её золотистые, словно пшеница, волосы лежали на груди и плечах длинными жгутами. Она вскинула голову, резанула по нему острым, полным ненависти взглядом и вдруг выплюнула пережёванную галету прямо ему в лицо. От неожиданности Вальтер отпрянул назад и вскочил на ноги.

– Ты что, сошла с ума?!

Девушка что-то выкрикнула сквозь сжатые зубы и бессильно забарахталась, пытаясь выпутаться из связывающих её прочных верёвок. Вальтер выхватил из кобуры пистолет и направил ей в лоб. Она замерла, смотря на него немигающим взором. В больших глазах плескалась отчаянная ненависть.

– Я мог бы пристрелить тебя прямо здесь, - сказал Вальтер и убрал пистолет.
– Но не стану этого делать.

Утром её забрали, а их часть перебросили в маленький городок Шлиссельбург. Вальтер удивлялся: почему русские дают своим городам немецкие названия? Петербург, Шлиссельбург... И интересно, почему город-ключ? Что-то вроде ворот в Ленинград? И не потому ли переименовали Петербург, что слишком уж по-немецки это звучит?

Его новый друг, Марк Шуппе, объяснил, что Петербург перестал быть Петербургом ещё в 1914 году, в первую мировую войну, но тогда он стал Петроградом, и лишь позже, после русской революции, получил название Ленинград - в честь какого-то там вождя. Марк не знал точно, кто такой Ленин.

– Зато я знаю, кто такой Сталин, - смеялся он.
– И именно я пущу пулю в лоб этому человеку!

В тот день они с Вальтером устроили маленькое состязание: повесили вместо мишени на столб портрет Сталина, что нашли в одном из покинутых жильцами домов, и оттачивали мастерство стрельбы. Вождь русских был изображён в полупрофиль. Вальтер два раза попал ему прямо в пышные усы, а Марк умело прострелил затылок и переносицу.

Рано утром Вальтер выполз из казармы, что устроили в здании бывшей больницы. Ночью его снова мучили кошмары: огромная сороконожка так и норовила оторвать ему ногу, а потом с неба посыпались снаряды русских. Они попали прямо в дом его родителей, и сестру Ильзе выкинуло из окна взрывной волной. Выла надрывно сирена. Вальтер кинулся за сестрой, но оказалось, что это обычная кукла, только почему-то очень похожая лицом на Фредерике. Она моргала, словно живая, и, вдруг превратившись в русскую партизанку, плюнула ему в лицо. Он отскочил назад и увидел, что прямо перед ним стоит худенькая девушка в драной ночной рубашке и сжимает в руках МП-40. Её ступни были алыми от крови, лицо перемазано глиной.

Она выстрелила и он проснулся.

Утро было прозрачным, льдистым и морозным. Вальтер сунул ноги в сапоги, накинул шинель и вышел на берег Ладожского озера. Его предупреждали, что ходить здесь может быть опасно для жизни: в крепости Орешек, что стояла на Ореховом острове, орудовали русские снайперы, но он решил всё же прогуляться. Ещё так рано, нет и шести утра. Наверное, гарнизон спит.

Он постоял на берегу некоторое время, полной грудью вдыхая свежий утренний воздух. Тусклый закат потихоньку разгорался на горизонте, пожирая звёзды, у ног плескалась вода.

– Зря ты сюда пришёл, - раздалось за спиной.

Вальтер вздрогнул. Рядом встал Марк. Заложив руки за спину, он вгляделся в водную даль. Вальтер не ответил. И тут по телу прокатилась волна непонятного, но уже чертовски знакомого страха перед чем-то необъяснимым, ужасающим, невиданным. Ему показалось, будто кто-то пристально наблюдает за ним. Кто-то невидимый, и от этого ещё более пугающий.

В горле мгновенно пересохло. Вальтер с трудом сглотнул.

– Да. Ты прав, Марк. Идём отсюда.

Поскорее убежать, скрыться от глаз невидимого наблюдателя! Они пошли в сторону города. Вальтер понимал: на самом деле это всё не что иное, как обычное нервное расстройство, которое лечится таблетками и длительным отдыхом. Наверное, зря он отказался от отпуска. Следовало бы съездить домой, вернуться в мир без войны и просто пожить в тихом спокойствии и умиротворении хотя бы пару недель.

Левую ногу внезапно пробила горячая острая боль. Вальтер закричал и упал на одно колено.

– Боже мой!
– вслед за ним завопил Марк.
– Боже, я же говорил, что там снайперы!

Он принялся поднимать его. Голова закружилась, в глазах потемнело, пульсирующая боль поднялась неистовой волной и заполнила собой каждую клеточку тела. Вальтер, едва соображая, кое-как встал на обе ноги и тяжело опёрся о Марка. Они заторопились в сторону военчасти. Сапог заполнился кровью, и она хлюпала при каждом шаге, ввергая Вальтера в ужас.

В медпункте ему обработали рану и туго перевязали бинтом. Вальтер лежал на койке, тупо пялясь в потолок. Получается, он предчувствовал ранение?.. Нет. Это было нечто другое, похожее на... на страх перед призраком в Брестской крепости. Он нервно засмеялся. Кажется, с крепостями у него что-то не ладно - сперва Брестская, теперь Орешек...

Внутри растекался суеверный страх, опутывал внутренности своими липкими щупальцами, хватал за горло. Что-то ужасное совсем рядом - Вальтер был уверен в этом. Чувствовал. И это "что-то" нельзя победить, нельзя убить пулей или гранатой - потому что оно бессмертно. И оно поглотит всех и вся: его, Марка, их армейский корпус, Фредерике, родной дом, Кёнигсберг, а потом примется пожирать и Германию.

10.

– Вода в Ладожском озере всегда чистая, до самого дна, - говорил Левченко, набрасывая огрызком карандаша очередной рисунок в "Окопном Орешке".
– Но и всегда холодная такая, что бр-р-р. Даже летом. Помню, сопляком был, ездил к дядьке в гости в Ленинград, и повёз он нас как-то сюда. Так я купаться не смог!
– Он засмеялся.
– То бишь, купался, а потом месяц с воспалением лёгких лежал. Ух намёрзся!

Лиза не слушала его. Она читала "Войну и мир", которую откуда-то принёс для неё Промахновский. Книга была почти не потрёпанной, с целой обложкой и листами - солдаты не успели растаскать их на самокрутки. Знаменитый роман Толстого Лиза уже читала - в школе, но тогда воспринимала его совсем по-другому. Сейчас ей был понятен весь трагизм, вся та страшная драма, которую писатель раскрыл перед читателем, а в школе она поняла только лишь любовную сторону. Наверное, потому, что тогда у неё мозги этим и были забиты - любовной чушью.