Край, где живет детство
Шрифт:
– Ну, тогда жуй, и поехали! Давай сначала на «железку» махнём, раз уж мы здесь, в «старом» городке. А потом можно круговой дорогой, просёлком – до орешника, потом через ручей, по кургану и вниз, к речке, а там через мостик – и мы дома… Идёт?
– Ага, замётано!
Они покатили по асфальтированным дорожкам «старого» городка и вскоре выскочили на окраину, к железной дороге. По ней иногда на базу на зачехлённых платформах привозили всякую военную технику – грузовики, самолётные тягачи и даже запасные части для самолётов. Но бывало это редко, и на этот раз им не повезло. Поэтому они просто побродили по шпалам, покидали камни, вновь оседлали своих железных друзей и погнали их дальше – на просёлок, в поля, зеленеющие взошедшей пшеницей, лениво колышущейся под дуновением тёплого ветра, к орешнику, разросшемуся вдоль оврага, где бьют десятки ключей, сливаясь в один широкий ручей…
Солнце уж перевалило через зенит – и они, не сговариваясь, побросали велики на берегу ручья. Скинув сандалии и закатав штанины повыше, они дружно шагнули в студёную воду, а потом долго носились по ручью вдоль и поперёк, плескались и обливали друг друга, визжа от восторга и удовольствия, когда холодные капли попадали на нагретую полуденным солнцем кожу…
Первые утренние лучи уже пробрались сквозь занавески в зал и, отражённые трёхстворчатым зеркалом трельяжа, заплясали в недрах посудного шкафа, преломляясь в весёлые радужные пятна гранями хрустальных бокалов и салатниц. Предрассветный сумрак, уступая свету нового летнего дня, нехотя отполз в родительскую спальню, окно которой выходило на запад. Здесь он мог ещё на какое-то время затаиться под огромной кроватью, спрятаться в угол между большущим платяным шкафом и стенкой или забраться под папину прикроватную тумбочку, на которой стоял радиоприёмник-проигрыватель – большой и лакированный, как телевизор, с кнопками слоновой кости и двумя круглыми ручками настройки. Стены комнаты были оклеены розовыми обоями. На полу и на стене красовались бордово-красные немецкие ковры с крупным цветочным орнаментом, толстый ворс которых, казалось, приглушал все звуки, создавая вместе с цветовой гаммой спальни атмосферу таинственности и никуда не уходящей отсюда даже днём дрёмы.
Мама только что встала и хлопотала на кухне, готовя завтрак. Серёжка лежал, прижавшись к отцу, на родительской кровати, смотрел, как тот катает пальцами шарик из хлебного мякиша, и думал: «Как же это здорово, когда лето, да ещё и воскресенье! Папе и маме не надо идти на работу, можно вот так прибежать к ним в спальню утром и с разбегу занырнуть в их пуховую перину. И папа положит на плечо свою большую тяжелую руку, погладит и спросит: «Что тебе снилось?» Можно рассказать про сон – ну, если снилось что-то. Или задать накопившиеся за неделю вопросы… А ещё можно который уже раз порыться в его тумбочке, где столько всяких богатств: охотничьи патроны в двух коробочках, ещё пара патронов от его «ПМ» а и даже один – от автомата Калашникова! А ещё – острейший, лучший в мире кортик, которому на днях обзавидовался весь городок!»
Его размышления прервал далёкий гул мотора в небе.
– Пап, пап, это, наверное, «кукурузник», да?
– Судя по звуку мотора, похоже. Посмотришь?
Он выбрался из мягких глубин перины и подошёл к окну. Кусты цветущего пахучего шиповника вдоль «кулацкого» забора под окном, яблони в саду за забором, крыльцо дома и собака на нём – всё ещё дремало в тени их пятиэтажки. Но дальше уже безраздельно властвовало солнце, купая в своих лучах и крышу дома, и лесок на берегу речки, и луга за ней – до самого горизонта. А в синеве неба, слегка покачивая сдвоенными крыльями, деловито урчал своим единственным пропеллером жёлто-синий самолётик.
– Точно, пап – «кукурузник». Наверное, поля опылять полетел…
И тут он вспомнил свой так и не заданный брату вопрос!
– Пап, а скажи – что такое «Фигуры Высшего Пилотажа», и как их крутят на «ястребителях»?
Отец от изумления перестал катать между пальцами хлебный мякиш.
– Надо же! Да ты у меня совсем взрослый стал, коль такими вещами интересуешься! Ну, слушай. Во-первых, почему вдруг «ястребитель»?
– Как это почему? От слова «ястреб», наверное, потому что такой же быстрый?
– Эх, ты, голова садовая! Правильно – не «ястребитель», а «истребитель» – от слова «истреблять». В авиации есть бомбардировщики – они, чтобы бомбить машины и танки, укрепления, военные заводы, мосты и поезда. Есть штурмовики – эти штурмуют вражеские позиции на земле лёгкими бомбами, своими пушками и пулемётами. А истребители придуманы для того, чтобы успешно истреблять в воздухе все самолёты противника – и бомбардировщики, и штурмовики, и истребители. Поэтому они и называются «истребителями». Понятно?
– Надо же! А я-то всегда их, значит, неправильно называл…
– Ну, это – не беда. Теперь дальше. Чтобы успешно вести воздушный бой, истребители действительно должны быть быстрыми и вёрткими, что твой ястреб. Вот и придумали лётчики всякие трюки в воздухе, чтобы можно было быстро занять выгодное положение и сбить самолёт противника, или самому уйти от преследования. Эти трюки и называются фигурами высшего пилотажа. Ясно?
Серёжка смотрел на отца и только хлопал глазами…
– Ясно, что ничего не ясно… Ну, тогда я лучше тебе покажу – смотри!
Отец быстро превратил свой хлебный шарик в некое подобие самолёта и сделал им петлю в воздухе.
– Эта фигура называется «петля Нестерова» – по имени лётчика, который первым смог её выполнить на своём самолёте. Раньше, когда моторы были слабыми, не все лётчики могли сделать полную петлю, сваливались из верхней точки в штопор. Поэтому кто мог, у того большое преимущество появлялось – сделав петлю, выйти противнику «в хвост» и сбить его, или просто уйти целым и невредимым.
– А «сваливались в штопор» – это как?
– Тааак, понятно! – протянул отец. – Придётся начать с вещей попроще…
Следующие полчаса отец показывал ему сначала простые фигуры пилотажа – «горку», «вираж», «пикирование» – а потом и более сложные: «штопор», «переворот», «бочку»… Причём каждую фигуру он сопровождал объяснением – для чего она нужна, насколько резко или круто самолёт может её выполнить, что такое «перегрузка», и где предел возможностей лётчика…
А за завтраком Серёжка, просто распираемый гордостью, демонстрировал свои новые познания маме и старшему брату, для наглядности «пилотируя» над столом папин самолётик из хлебного мякиша – проходил на бреющем полёте над тарелками с яичницей, резко бросал самолётик в вертикальную «свечу», одновременно крутя «бочку», и сваливался с высоты вытянутой руки в «штопор»…
«Вот ведь как здоровско уже второе воскресенье подряд складывается! – думал Серёжка, торопясь вниз по лестнице за братом и перепрыгивая за раз по две ступеньки. В сумке, которую ему доверила мама, что-то тревожно позвякивало. – Прошлое было – таких не сыскать! Сколько мне папа всего интересного про фигуры пилотажа порассказал и показал! А теперь они с мамой решили вместо обеда пойти на курган и сделать там какой-то пикник…»
– Славка, а что такое «пикник»? – спросил он, чуть не врезавшись в спину внезапно остановившегося на улице брата.
– Пикник? Ну, это в Германии когда мы жили – ты тогда не родился ещё – там так называли разные походы, когда берёшь с собой всякую еду и выбираешься из городка – в лес, типа, или на речку. А там гуляешь, купаешься и загораешь, а потом обедаешь в лесу или на полянке, прямо на траве. Вот когда мы на речку ездим и там на берегу всякую вкуснятину едим – это и есть пикник. Понятно?
– Ага, понятно. Значит, в этой сумке всякая еда?
– Наверняка – так что ты с ней поосторожней, а то всех без обеда оставишь!