Чтение онлайн

Волк внутри зарычал при этом слове. Я стиснул зубы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— А ты?
– спросил я, глядя, как огонек лампы отражается в ее темных глазах. – Ты тоже хочешь меня приручить?

Велена замерла. Затем медленно наклонилась так близко, что ее дыхание обожгло мою кожу:– Я не из тех, кто приручает волков, - прошептала она. – Я из тех, кто бежит с ними в одной стае.

Она отошла к столу, доставая кувшин с мутной жидкостью. Налила в деревянную чашу, протянула мне:— Пей. Это снимет боль.

Я принюхался - горький травяной запах с примесью чего-то металлического. Волк внутри встрепенулся, узнавая аромат. "Волчья трава," - прошел шепот в сознании. "То, что дают юным воинам перед посвящением."

Под ее пристальным взглядом я осушил чашу до дна. Жидкость обожгла горло, распространяясь по телу волнами тепла. Внезапно мир стал четче, ярче - я слышал, как трещит фитиль в лампе, как скрипят доски под ногами, как бьется ее сердце... быстрее, чем должно.

— Теперь скажи, - ее голос прозвучал странно громко. –Когда ты в последний раз видел Седого?

Я вздрогнул. Откуда она знает это имя? Того древнего, чей вой я слышал лишь в детских кошмарах… Пришли мне воспоминания Мирослава.

—Ты служишь ему?
– вырвалось у меня, и голос звучал хрипло, не по-человечьи.

Велена улыбнулась - не той хищной усмешкой, а чем-то древним, знающим:– Я служу правде. А она где-то посередине - между человеком и зверем.

Снаружи вдруг раздался вой - не волчий, нет. Что-то большее. То самое, что я слышал тогда, в тумане.

Она повернулась к двери, профиль резко очерченный в свете лампы:– Он зовет. Скоро придется выбирать, Мирослав. Между тем, кем тебя хотят видеть... и тем, кто ты есть.

Я встал, чувствуя, как в жилах бурлит что-то новое, древнее. Волк внутри молчал - впервые за все время. Потому что теперь мы слушали вместе.

— Пора домой, – произнесла Велена. — Набирайся сил, волченок…

После возвращения из леса ночь не сомкнула мне глаз.

Воздух в комнате был густым, словно пропитанным свинцом, а тени на стнах шевелились, будто живые. Я лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как под кожей пульсирует что-то чужое, неукротимое. Руки всё ещё подрагивали — то ли от изнеможения, то ли от этого внутреннего зуда, что разъедал меня изнутри.

Волк притих.

Но не исчез.

Я ощущал его — тёплое, тяжёлое присутствие в глубине сознания, как второе сердце, бьющееся в такт моему. Он выжидал, притаившись в тёмных уголках моей души, готовый в любой миг прорваться наружу. Иногда мне казалось, что его жёлтые глаза вспыхивают в отражении оконного стекла, а низкий рык смешивается с шумом крови в ушах.

Но сегодня было не до него.

Прежде чем обуздать зверя, следовало усмирить людей.

А точнее — вернуть то, что они у меня украли.

Утро.

Я сидел в полуразрушенной горнице, жалко именуемой усадьбой Ольговичей.

Сквозь щели в стенах пробивался холодный ветер, шевеля пожелтевшие страницы книг, разбросанных по столу. Гнилые брёвна скрипели, будто стонали под тяжестью былого величия, а сквозь прохудившуюся крышу виднелись клочья серого неба. Пол под ногами прогибался, предательски уходя в подпол, словно намекая на бренность бытия — или на то, что и меня рано или поздно поглотит эта забытая всеми яма.

Когда-то здесь жили бояре, купаясь в роскоши и почёте. Стены помнили звон дорогих кубков, шелест парчовых одежд, голоса гостей, восхищавшихся богатством рода. Теперь же от былого великолепия остались лишь облупившиеся росписи да запах плесени, въевшейся в самое дерево.

А ещё — последний отпрыск рода.

Я.

Тот, кого даже крысы в погребе не удостаивали вниманием.

Возрождение

"Начинать нужно с малого", — промелькнуло в голове, когда я развернул потрёпанный свиток, с трудом добытый из княжеского архива.

Бумага была тонкой, почти прозрачной от времени, буквы выцвели, но их ещё можно было разобрать. Мои пальцы скользнули по строке, ощущая шероховатость чернил, впитавшихся в пергамент столетия назад.

"Сего лета, по указу великого князя, земли за рекою Свиягой отходят роду Ольговичей в вечное владение..."

Вечное владение.

Смешно.

Теперь эти земли принадлежали то ли купцам, то ли монастырю — даже толком никто не помнил. Но свиток был настоящим. А значит, у меня был шанс.

Северные угодья – некогда богатые соболями и чернобурками, где мой дед лично принимал дань от охотников, – теперь методично выгребались жадными руками Добрыни. Этот выживший из ума старик, обвешанный амулетами "от сглаза", умудрился за пять лет превратить лучшие промысловые земли в голую пустошь. И всё – под благообразным предлогом "управления по доверенности".

Пашни у реки – тучные, напитанные илом поля, где еще при отце колосилась пшеница в рост человека, – были любезно "взяты под опеку" боярином Ратибором. Мой драгоценный попечитель. Тот самый, что при жизни матери клялся ей в верности, а теперь с барской ухмылкой раздавал моё наследство своим прихлебателям.

Кузница и мельница – некогда гулкие, дымные, пахнущие раскалённым железом и свежей мукой – теперь "временно" управлялись княжескими приказчиками. Временное управление. Длиною в десять лет.

Уголки губ сами собой дрогнули в кривой усмешке.

Гнев

Я откинулся на грубо сколоченную лавку, и сучковатое дерево впилось в спину. Но эта боль была ничто по сравнению с тем, как гнев – густой, липкий, как кипящая смола – заполнял меня изнутри. Он растекался по жилам, обжигал горло, заставлял пальцы непроизвольно сжиматься в кулаки.

"Всё разворовано. До нитки."

Ирония судьбы заключалась в том, что юридически большая часть этого богатства всё ещё принадлежала мне.

Бесправному.

Нищему.

Последнему Ольховичу.

Просто никто не верил, что последний Ольхович осмелится восстать из пепла.

Первая цель – Ратибор.

Мой драгоценный опекун, мой благодетель, мой кровопийца. Он облюбовал себе уютное гнёздышко неподалёку – добротный терем с резными наличниками, некогда служивший нашей запасной резиденцией. Там, где в детстве я прятался от уроков в дубовых шкафах, пахнущих воском и яблоками, теперь раздавался его сиплый хохот и звон чужих кубков.