Чтение онлайн

Дверь снова распахнулась с таким шумом, будто врывался целый отряд дружинников. На пороге, залитая утренним светом, стояла Велена. Она была одета в обтягивающую кольчугу из тончайшей оленьей кожи, подчеркивавшей каждую линию ее стройной фигуры. Высокие сапоги до бедер мягко поскрипывали, когда она переступила порог. В ее изящных пальцах играючи вертелся кинжал.

Ратибор вздрогнул, как пойманный на воровстве холоп, и мгновенно преобразился. Его поза стала почтительной, черты лица - удивительно мягкими, только глаза оставались жесткими, как два куска речного льда.

— Велена!
– его голос вдруг стал медовым.
– Я как раз напутствовал нашего Мирослава перед дорогой...

— Вижу, вижу, - перебила его девушка, нарочито медленно обводя взглядом комнату. Ее брови чуть приподнялись, когда она заметила следы грязных сапог на свежевымытом полу.
– Мирослав, - обратилась она ко мне, внезапно сменив тон на игривый, - ты ведь не забыл про мой трофей? Ту самую медвежью шкуру, что обещал?

— Ровно через месяц, - ответил я, специально повышая голос, чтобы слова достигли ушей Ратибора, который делал вид, что рассматривает резьбу на дверном косяке.
– Как и повелел государь.

Велена сделала несколько легких шагов вперед, и вдруг ее движения стали осторожными, почти церемонными. Она протянула кинжал, держа его на раскрытых ладонях, как нечто драгоценное.

— Тогда возьми это. На дорожку.

В воздухе повисло напряжение. Ратибор замер, его взгляд метался между нами, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

Я принял клинок.

— Благодарю, Велена, - я поклонился, играя роль почтительного подданного.
– Обязательно привезу тебе тот трофей.

Ратибор фыркнул - звук вышел резким и неестественным. Не прощаясь, он развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что со стены упал ковер с изображением родового древа.

Велена резко преобразилась. Её игривое выражение лица сменилось холодной серьезностью, будто кто-то вылил ведро ледяной воды на горящие угли. Губы сжались в тонкую линию, а в глазах появилась стальная твердость.

— Он не отступит, — прошептала она, делая ударение на каждом слове. Её пальцы непроизвольно сжали складки платья, оставляя морщины на дорогой ткани.

— Я знаю, — ответил я, чувствуя, как в груди разливается знакомое холодное спокойствие. Оно всегда приходило перед боем.

Велена шагнула ближе. От неё пахло лавандой.

Велена открыла рот, чтобы что-то добавить, но вместо слов лишь тяжело вздохнула. Её рука потянулась к моему рукаву, пальцы слегка дрожали.

— Тогда береги себя, волчонок, — прошептала она.

Когда дверь за ней закрылась, я ещё раз проверил снаряжение. Кинжал Велены занял своё место на поясе, рядом с другим — тем самым, с волчьей головой на рукояти, который мне достался после турнира. Лезвия тихо звякнули, будто приветствуя друг друга.

Я был готов в путь.

Дымка утреннего тумана, густая и молочная, словно призрачная река, медленно оплывала поля, окутывая пожухлую траву и обнажённые ветви деревьев серебристой пеленой. Воздух был влажным и тяжёлым, пропитанным запахом прелой листвы и дымком далёких печей. Когда я приблизился к покосившейся избушке на самой окраине Ольховского села, из тумана выплыли кривые берёзы, будто немые свидетели былых времён, а под ногами хрустел промёрзлый наст, словно тонкое стекло.

Дом старосты Никиты, словно одинокий кряжистый дуб, высился особняком, у самого леса. Стены, почерневшие от времени и непогоды, хранили следы былой крепости, но теперь брёвна скрипели под порывами ветра, будто жалуясь на свою участь. Резные наличники, когда-то украшенные затейливым узором, теперь пооблупились, а ставни висели криво, словно веки усталого старика. Этот дом стоял здесь, казалось, вечно — молчаливый страж давно минувших времён, хранящий тайны, о которых уже никто не помнил.

Старик восседал на завалинке, сгорбившись над потрёпанной упряжью. Пальцы его, узловатые и тёмные от работы, ловко вязали ремни, будто он колдовал над чем-то важным, а не чинил старую сбрую. Завидев меня, он даже головы не поднял, лишь прищурил один глаз, будто стараясь разглядеть сквозь пелену лет:

— А, пожаловал. — Голос его хрипел, как скрипучая телега, везущая груз по разбитой дороге. — Уж думал, неделю ещё будешь по княжеским хоромам хороводиться, прежде чем до своих корней доберёшься.

Он выплюнул жвачку табака и усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы. Но во взгляде его, глубоком и пронзительном, плясал живой уголёк — то ли насмешка, то ли одобрение, а может, просто упрямство старого пня, который не сгнил, несмотря на все бури.

— Задержался, дед, — ответил я, присаживаясь рядом на скрипучую доску завалинки. Клинок меча с глухим стуком опустился на подтаявший снег, и старик тут же бросил на него оценивающий взгляд — видимо, прикидывал, сколько за такую сталь можно выручить у заезжих купцов.

— Но теперь намерен досконально разобраться, что тут и как.

Никита фыркнул, и его широкие ноздри раздулись, словно у старого ворчливого медведя. Но сеточка морщин вокруг глаз вдруг дрогнула, выдавая подобие улыбки — той самой, что прячется в складках кожи у стариков, которые уже давно разучились улыбаться по-настоящему.

— Ну что ж, боярин. — Он с трудом поднялся, опираясь на колени, и потянулся за палкой, торчащей у порога. — Пойдём, покажу тебе жалкие остатки твоих угодий.

Он махнул рукой в сторону поля, где из тумана проступали очертания покосившихся изгородей и заросших бурьяном пашен. "Жалкие остатки" — это было ещё мягко сказано. Земля, когда-то кормившая полсела, теперь лежала заброшенной, и только вороны сидели на скрипучих вехах, будто стерегли чьи-то забытые грёзы.

Я поднялся вслед за ним, и старик, кряхтя, тронулся в путь, его палка глухо стучала по земле, будто отсчитывая шаги до неотвратимого конца.

Вскоре меня ждало Первое открытие – земля помнит.

Мы медленно обходили заросшие межами поля, и Никита, словно старый лекарь, диагностирующий больного, тыкал своей суковатой палкой в промёрзшую почву, внимательно изучая каждый её вздох:

— Здесь, глянь. — Он приподнял палкой пласт земли, обнажив серую, безжизненную глину. — Бывало, рожь — по пояс мужику! А теперь — как сирота чахнет.

Он плюнул в сторону, и слюна тут же впиталась в сухую землю.

— Ратибор все соки выжал: три оброка в год драл, на семена ничего не оставлял.