Чтение онлайн

Принципы подготовки к семинару и регламент его проведения были выработаны самим Ландау. Вот, как их описывает И.М. Халатников. «Задача, стоявшая перед докладчиком на семинаре, была не из легких. Он должен был с полным пониманием изложить содержание многих отобранных статей. Подготовка реферата требовала большой затраты труда и немалой эрудиции. Никто не мог сослаться на свою некомпетентность в каком-либо вопросе для оправдания невозможности прореферировать ту или иную статью. Здесь-то и сказалась универсальная подготовка, которую давал теорминимум. <…> До тех пор пока у Ландау или других участников семинара оставались вопросы, докладчик не имел права покинуть “арену”. Далее Ландау оценивал результаты <…> Если результат был выдающимся, то его вносили в “Золотую книгу” <Е.М. Лифшиц использует название “Золотой фонд”. — Прим. Б.Г.>. Если при обсуждении статьи возникали интересные вопросы, требовавшие дальнейшего исследования, то эти вопросы записывались в тетрадь проблем. Эта тетрадь регулярно велась до 1962 г., и из нее молодые физики черпали задачи для серьезных научных исследований. Некоторые статьи объявлялись “патологией”. Это значило, что в статье, либо в постановке задачи, либо в ее решении нарушены принципы научного анализа (естественно, речь шла не об арифметических ошибках). Сам Ландау физические журналы не читал, и, таким образом, семинар превращался в творческую лабораторию, в которой ученики Ландау, питая его научной информацией, учились у него глубокому критическому анализу и пониманию физики» [Воспоминания…, 1988. С. 269].

Пояснение к термину «патология» у Ландау дает Л.П. Горьков [Там же, С. 102]: «Дау часто говорил, что 90 % работ, публикуемых в том же “Physical Review” <самый известный физический журнал в мире. — Прим. Б.Г.> относятся к разряду “тихой патологии” <…> Это был вполне мирный и рабочий термин, так как под определением подразумевалось только, что автор чужих результатов не присваивает, своих не имеет, но лженаукой не занимается, а тихо и ненужно ковыряется в своей области. Не исключалось, что “патолог” может сделать и хорошую работу. (Не исключалось и обратное, именно, что сильный человек может испустить “патологическую” работу “ни о чем”) Был, правда, еще “бред” или “бредятина”. <…> Но что вызывало в Дау раздражение — это псевдоученые труды, когда пустая суть дела пряталась за ненужной математикой, тяжеловесными фразами. И уж прямую ненависть вызывала агрессивная претензия на научный результат, самореклама (“Эксгибиционизм!” — кричал он) и, конечно, научный обман, закрывание глаз на то, что результат или утверждение противоречит общеизвестным истинам». <Прочитав этот абзац, возможно, иной читатель поймает себя на мысли: какое же множество подобных «научных» работ и работников мы сами встречали! — Прим. Б.Г.>.

Характеристику негативных тонов и супертонов отношения Ландау к научным работникам дополняют следующие фразы из воспоминаний И.Е. Дзялошинского [Там же, С. 121]: «Тщетно раз согрешивший работал бы потом день и ночь или проявлял чудеса понимания. Ландау не менял своего мнения никогда, и лентяй или упрямец отлучались. “Эксгибиционистом” признавался человек, не умевший рассказывать своих (или чужих) работ, но готовый делать доклады где угодно и не взирая ни на какие трудности. Графомания и эксгибиционизм, будучи грехами серьезными, не считались, однако, смертными. <…> В ландауской феноменологии грехи как дефекты человеческой души сосуществовали с недостатками интеллекта. Так, приличная доза глупости вместе с упрямством и графоманией порождала удивительное существо — патолога, т. е. трудолюбивого и тщеславного дурака».

А вот, что пишет о семинаре Ландау постоянный Ученый секретарь семинара А.А. Абрикосов:

«Взять хотя бы его семинар, который он объяснял тем, что сам очень не любит читать статьи и предпочитает, чтобы ему их рассказывали другие. <…> Я приносил ему журналы, и он отмечал, что надо рассказывать. Я составлял картотеку, и “очередники” (а очередь была строго по алфавиту) выбирали оттуда себе карточки. Не было большего греха, чем плохой доклад. Дау устраивал выволочку (любимое ругательство было “гусь!”), а если это повторялось, то человека отстраняли от докладывания, и Дау никаких дел по науке с ним больше не имел» [Там же, С. 35].

Вместе с тем Абрикосов рассказывает следующий анекдотичный случай, показывающий, что Ландау ценил остроумные и нестандартные поступки людей и тогда прощал им даже тяжкий грех необязательности: «Как-то В.Г. Левич не пришел на собственный доклад: то ли что-то случилось, то ли не подготовился. На следующий раз было видно, что Дау уже “разводит пары”. Явился Левич, подошел к Ландау и, прежде чем тот успел раскрыть рот, сунул ему бумажку. Дау прочел и начал дико хохотать. Это была справка по всей форме, за подписью и печатью, о том, что В.Г. Левич умер. Левич был прощен» (Он был «отлучен от церкви» несколькими годами позже за то, что поставил своего директора академика А.Н. Фрумкина соавтором в свою работу — из карьерных соображений, как считал Ландау [Дробанцева-Ландау, 2000].)

«На семинаре царила полная демократичность, — пишет М.И. Каганов, — <…> Каждый участник мог в любую минуту прервать докладчика, требуя разъяснения или высказывая свое неодобрение. Бытует много рассказов о жесткости Ландау в оценке работ, рассказов о том, как тот или иной выступающий был прогнан. Действительно, если выяснялась несостоятельность работы, или автор (либо докладчик, реферирующий чужую работу) не мог объяснить существа дела, он безжалостно лишался слова. Раздавалось сакраментальное: “Алеша, что у нас дальше?” Но следует помнить, что истинной причиной жесткости было абсолютно бескомпромиссное отношение Ландау к науке. А правильность или неправильность результата не зависит от того, получен он близким другом или совершенно посторонним. Ландау нередко защищал докладчика от нападок слушателей. До сих пор многие повторяют часто слышанную от него фразу: “Автор обычно бывает прав”. <…> Демократичность в окружении Ландау была очень откровенная, <…> простота отношений была естественна, никому не демонстрировалась. Многие говорили друг другу “ты”, многие говорили “ты” Ландау, никого не удивляли споры (иногда в резкой форме) между учеными разного возраста и положения» [Каганов, 1998. С. 10, 12].

И.Л. Фабелинский рассказывает о необычном эпизоде с Нобелевским лауреатом индийским физиком Ч.Раманом, приехавшим в Москву в конце 1950-х годов и выступившим на семинаре Ландау, чтобы обсудить свою «новую теорию твердого тела» [Там же, С. 247]: «Докладчик говорил по-английски. Через 15–20 минут, а может быть и раньше, Л.Д. Ландау стало ясно, что излагается неправильная теория, и он короткой репликой по существу предмета буквально пригвоздил докладчика. Не будучи в состоянии дать сколько-нибудь разумный ответ по сути замечания, докладчик буквально взбесился. Он стал размахивать руками, топать ногами и поначалу издавал громкие нечленораздельные звуки. Затем он с выпученными глазами уставился на Льва Давидовича, сидевшего в первом ряду, и заорал: “А!!! <…> Если у тебя большой чуб (forelock), так ты можешь говорить, что хочешь…” Далее я не разобрал и не помню точно, поток каких бранных слов еще обрушился на Льва Давидовича, а он спокойно встал и вышел из зала, где разыгралось все это неприличие». Замечу, что принципиально реагировать на «патологию» Рамана было в то время не так-то просто: Раман был иностранным членом АН СССР и культовой фигурой в «борьбе за мир», лауреатом Ленинской премии «За укрепление мира между народами».

А вот — «ортогональное» мнение о семинаре, высказанное профессором МГУ, старым фиановцем, а ныне главным научным сотрудником ИОФАН А.А. Рухадзе, который проводит любопытное сравнение между семинарами Ландау и Гинзбурга.

«В теоротделе <ФИАН> были и другие семинары, в частности семинар И.Е. Тамма, работал тогда и знаменитый семинар Л.Д. Ландау. Но они были парадными, на них рассказывались завершенные работы, семинар Ландау был к тому же “злым”. Семинар же Гинзбурга, во-первых, был очень доброжелательным <…>, а во-вторых, <…> он был рабочим, на нем рассказывались незавершенные работы, поэтому после этих семинаров люди уходили с зарядом новой активности, особенно докладчики» [Рухадзе, 2003. С. 31]. В этой же связи А.А. Рухадзе так пишет о И.Я. Померанчуке: «О нем ходили разные легенды. Говорили, что он — самый талантливый ученик Л.Д. Ландау, и наверное это действительно так. По крайней мере, он был единственным, кто на семинарах Ландау по четвергам мог возразить Ландау, не будучи обруганным, и, как правило, оказывался прав» [Там же, С. 28].

В связи с этими замечаниями приходит в голову следующая версия, касающаяся загадочной истории с первоооткрытием «абрикосовских вихрей» в жидком гелии [41] . Может быть, А.А. Абрикосов поделился возникшей у него и вчерне просчитанной идеей о таких вихрях с одним лишь Ландау? Ведь он знал, что у них не принято выносить на семинар незавершенные работы, тем более революционную идею, не поддержанную Ландау в личном разговоре. Скорее всего Абрикосов и сам не был тогда убежден в ее правильности, поэтому и не поделился со своими коллегами. Он убедился в существовании «своих» вихрей в сверхпроводниках второго рода только несколько лет спустя, прочитав статью Фейнмана, в которой сообщалось о подобных вихрях, теоретически открытых последним в гелии, (см. в Главе 5 о вихрях, «забракованных» Ландау, которому их демонстрировал Андроникашвили, не понимавший природы странного явления.). Поэтому ничего не слышали об идее А.А. Абрикосова ни В.Л. Гинзбург, ни И.М. Халатников, работавшие в те годы по теме сверхпроводимости, ни Е.М. Лифшиц, который резко выступил впоследствии в защиту Ландау и против приоритета Абрикосова (см. переписку Лифшица и Бардина ниже, в подразделе «А.А. Абрикосов»). Нет сомнений в искренности Е.М. Лифшица. Но Евгений Михайлович принципиально всегда разделял позицию Ландау. Это делает ему честь как абсолютно верному другу, но в историческом смысле не исключает ошибок в оценке поступков последнего.

Правда, если мои колебания «в пользу первооткрытия Абрикосова» обоснованы, то тогда нелегко объяснить, почему, получив сообщение об открытии вихрей Фейнманом, Ландау не поделился с Лифшицем тем, что уже раньше слышал о них от Абрикосова. Более того, по словам Лифшица (в указанной переписке с Бардиным), Ландау сам пришел к идее о вихрях. Получается, что Ландау вовсе забыл о более раннем обсуждении этой идеи с Абрикосовым. При обсуждении этой истории мною с теоретиками из ФИАН-ИОФАН выяснилось, что они тоже осторожно поддерживают версию Абрикосова. По словам А.А. Самохина, В.П. Макарова и В.И. Манько, которые в течение многих лет общались с теоретиками школы Ландау, у главы школы и среди большинства его учеников был вполне приемлем известный афоризм самого Ландау: «Некоторые считают, что учитель обкрадывает учеников, другие считают, что ученики обкрадывают учителя. Я считаю, что правы и те и другие, и это взаимное обкрадывание прекрасно». В этом смысле сильное впечатление производит рассказ Б.Л. Иоффе об истории с открытием Ландау принципа сохранения комбинированной четности [Иоффе, 2004, с. 20–22]. Построить ближе к истине картину об открытии вихрей могли бы помочь теоретики из окружения Ландау, но они молчат (кроме самого А.А. Абрикосова).