Круг Ландау
Шрифт:
«Мне посчастливилось относительно часто встречаться и беседовать с Евгением Михайловичем Лифшицем. Научные обсуждения с ним были, как правило, полезными. Однако и Евгений Михайлович неожиданно ушел из жизни и ’’наследником” всего богатства Курса стал фактически Лев Петрович Питаевский. Мои попытки обсудить с ним возникшие у меня вопросы по принципиальным проблемам Курса были безуспешными. В последние годы он — профессор университета в Тренто (Италия) и по этой причине мало времени проводит в России. В последний раз я видел мельком Льва Петровича в Москве на торжествах, посвященных юбилею Российской Академии наук. На мое предложение обсудить с ним научные вопросы он ответил весьма кратко:
— Юра, у меня нет времени. Ты же видишь, что я все время заседаю.
«Поскольку желание обсуждения с Львом Петровичем было очень сильным, то я предпринял вторую попытку встретиться с ним. Я позвонил ему по телефону. Его, к сожалению, не было дома. Мне ответила Любовь Лазаревна — жена Льва Петровича, с которой я познакомился на одной из конференций. Разговор оказался очень забавным:
— “Люба, как вам живется в Тренто?” — Ответ был весьма кратким: — “Ужасная дыра”.
«Можно было, конечно, задать риторический вопрос:
— Зачем же российский академик, известный ученый и наследник несметного богатства — всего Курса Льва Давидовича Ландау и Евгения Михайловича Лифшица, живет и работает в этой “ужасной дыре”? Я, естественно, воздержался от этого вопроса — было заранее ясно, что на него нет вразумительного ответа» [Там же. С. 186].
По затронутому моменту помню, как-то Н.И. Пушкина (которая по многу месяцев проводит в Тренто вместе с мужем В.Д. Эфросом) мне заметила: «Я бывала на лекциях Льва Петровича. Как жаль, что его аудитория состоит всего из пяти-шести человек. Представляешь, сколько физиков пришло бы на лекции Питаевского у нас в России!».
• Справка:Лев Петрович Питаевский (р.1933 в Саратове). Окончил Саратовский университет (1955). Академик АН СССР (1990) (член-корр. с 1976). Работал в Институте земного магнетизма, ионосферы и распространения радиоволн АН СССР (ИЗМИРАН), с 1960 — в ИФП — аспирант Е.М. Лифшица и ученик школы Ландау, с 1971 — профессор Московского физико-технического университета, с 1990-х — преподаватель в университетах Италии. Создал полуфеноменологическую теорию сверхтекучести вблизи фазового перехода (1958, совместно с В.Л. Гинзбургом), предсказал сверхтекучесть изотопа 3Не (фермиона) при температуре, отстоящей от абсолютного нуля на тысячные доли градуса, выполнил ряд других работ по теории плазмы, макроскопической электродинамике, статистической физике. После прекращения Ландау работы над Курсом теоретической физики написал совместно с Е.М. Лифшицем три недостающих тома этого Курса (4-, 9- и 10-й), а после смерти Е.М. Лифшица в 1985 остался единственным живущим автором, продолжающим дорабатывать и выпускать весь Курс при его переизданиях.
В заключение подраздела о «Курсе» приведу еще одно довольно глубокое и неожиданное соображение лингвистического характера. Впервые оно было высказано переводчиком «Курса» на болгарский язык Димитром Пушкаровым. Е.М. Лифшиц с некоторым удивлением спрашивал Димитра, приехавшего к нему в гости, зачем требуется перевод на язык, столь близкий к русскому. Ведь ясно, что практически все болгары, тем более ученые и студенты, в достаточной мере владеют русским языком, чтобы без труда читать на нем научную литературу по своей специальности. Переводчик объяснил так: «Это нужно для становления нормативной научной лексики и фразеологии на языках малых и “средних” стран, в которых наука, в особенности столь сложная как теоретическая физика, преподается всего лишь первым поколениям студентов».
Вдумаемся. В самом деле, на каком языке студенты и преподаватели обсуждают изучаемый материал, какой терминологией пользуются на лекциях и семинарах по физике (теоретической, математической) в Болгарии, Словакии, Венгрии, Румынии, Сербии, Хорватии, Вьетнаме, Грузии? В общем случае на родных языках сравнительно небольших народов, вместо устойчивой нормативной лексики, применяется жаргон, представляющий собой чаще всего смесь из англоязычных и местных терминов. Это подтверждает мой бывший аспирант, ныне работающий в Израиле, доктор Михаил Гафт. Он рассказывает, что студенты-физики университета в Тель-Авиве действительно пользуются причудливым профессиональным жаргоном, представляющим собой гибрид из слов на иврите и английском с изрядной примесью русского мата. Такая смесь весьма неоднородна и неустойчива, т. е. переменна по месту и времени, нередко приводит к ошибкам и смешным казусам — в общем, создает помехи в процессе академического образования, в особенности при устном общении. Появление авторитетного научного курса на родном языке, несомненно, стабилизирует и постепенно стандартизирует научные термины и устойчивые обороты речи. Самое лучшее, если подобный переходный процесс базируется на научной литературе, имеющей общемировой авторитет. Так что «Курс» Ландау-Лифшица-Питаевского является еще и крупным вкладом в мировую языковую культуру.
Наконец, в связи с выходом «Курса» на мировую арену следует отметить необычайно важную роль, которую сыграл Роберт Максвелл, первый издатель всего Курса на английском языке. Судьба этой выдающейся личности описана в посвященных ему книгах, в том числе и на русском языке. Он родился в 1923 году на Карпатах, в Чехии, в семье нищего еврейского батрака по фамилии Кох. В детстве мечтал стать владельцем поля и коровы. Чудом избежал уничтожения нацистами, от рук которых в Освенциме погибли его родители, брат и три сестры. Добрался до Англии, взял там новое имя Максвелла, воевал, был награжден Военным крестом за храбрость, затем тяжким трудом заработал некоторый капитал и стал издателем. Изучил восемь языков. В 1954 году он впервые приехал в СССР, чтобы купить права на издание научных книг. Познакомился с Ландау и Лифшицем. С этого года началась личная дружба Максвелла с Е.М. Ранее, до того как за книги «Курса» не взялся максвелловский «Pergamon Press», систематических изданий Курса на иностранных языках не было. На английском языке вышла только «Статистическая физика», а на сербском и грузинском — «Теория поля». «Pergamon Press» перевел на английский все десять томов «Курса», два тома «Краткого курса теоретической физики», том «Курса общей физики», осуществил их многократные переиздания. Всемирное распространение «Курса» началось именно благодаря Р.Максвеллу.
Позже Е.М. неоднократно посещал Англию по приглашению Максвелла. А последний бывал в Советском Союзе, в частности, по приглашению советских лидеров: Л.И. Брежнева, Ю.В. Андропова, К.У. Черненко, книги которых он издавал. К несчастью, Роберт Максвелл погиб в 1991 году во время плавания на собственной яхте при невыясненных обстоятельствах. За восемь лет до этого, в 1983 году, Е.М. направил Максвеллу следующее поздравление к 60-летию:
«60-летний юбилей Роберта Максвелла предоставляет мне приятную возможность выразить свое восхищение его необычайной личностью и достижениями. История его жизни это — биографический роман, который следовало бы напечатать и который читали бы, затаив дыхание.
Почти в одиночку Роберту Максвеллу удалось создать издательство, являющееся сейчас передовым в мире в деле издания научных книг. Его роль в распространении научных знаний поистине огромна.
Мой союз с “Pergamon Press” продолжается вот уже более 25 лет. Именно тогда Пергамон стал издателем Курса теоретической физики, созданного моим покойным учителем, великим физиком Львом Ландау и мной. Эти английские издания являются наиболее аутентичными из всех иностранных изданий курса. И авторы <здесь подразумеваются сам Е.М. и Л.П. Питаевский. — Прим. Б.Г.> должны выразить глубокую благодарность Пергамону за то, что благодаря ему их книги сделались известными широкому кругу физиков во всем мире.
Мои многочисленные встречи с Робертом — как в Москве, так и здесь, в его гостеприимном доме в Оксфорде — позволяют мне надеяться, что я могу называть его своим другом Бобом.
И здесь я хочу еще раз упомянуть наиболее характерную черту Боба — его врожденную доброту. Я и мои коллеги здесь в Москве никогда не забудут его теплые чувства к нам и готовность помочь в те дни, когда шла отчаянная борьба за спасение жизни Ландау после трагической автокатастрофы. Мы никогда не колебались при обращении к Бобу за помощью, чтобы получить определенные лекарства и медицинское оборудование. Его реакция всегда была мгновенной и охотной.
Все эти черты Боба лишь усиливаются с течением лет. Шестьдесят — это возраст зрелости. А теперь я хочу сказать Вам, мой дорогой Боб: не грустите! Те, кому сейчас до 60 — просто дети!
Евгений Лифшиц»
(перевод с англ. Б.Горобца)
В заключение приведем любопытное высказывание Ландау-сына: «<…> сказать, что “Курс” был главным делом его <Л.Д. Ландау> жизни — полная глупость <это в мой адрес. — Б.Г.>. Главным для него была наука. А книги он писал в свободное от нее время» [Ландау И. Интернет, 2005].
Сын считает, что у его отца было достаточно времени, свободного от науки?! Ну, ладно, не будем упражняться в формальной логике… Вполне очевидно, что по самоощущению Л.Д. Ландау главным в жизни для него, действительно, был именно процесс научного творчества. Хотя и работа над Курсом происходила в том же научном пространстве, и отделять одно от другого — неправильно. Можно условно согласиться с И.Л., если под книгами иметь в виду «Физику для всех» Ландау и Китайгородского. Но не Курс! Курс теорфизики это и есть сама наука, причем на очень высоком уровне. Чего стоят хотя бы концептуальные решения Ландау о фундаментальности принципа наименьшего действия или о статистике Гиббса! По мере проработки сотен тем и параграфов возникали и чисто научные задачи, которые потом решались авторами Курса впервые или же заново, другим способом. Профессионалы могут привести много таких примеров.
Далее. В историческом смысле для мирового научного сообщества важны не самоощущения гения, а его наследие. В этом смысле Курс на порядки превосходит по значению все вместе научные задачи, решенные Ландау. Конечно, Ландау — великий физик. Но все его достижения были бы очень скоро получены другими физиками по непреложной логике научного развития. Матрица плотности — через несколько месяцев фон Нейманом; принцип комбинированной четности был бы вот-вот сформулирован — счет шел на дни или недели (см. истории с И.С. Шапиро и Б.Л. Иоффе, не говоря уж о Ли и Янге); затухание Ландау в плазме было бы, наверное, открыто с запаздыванием года на два-три, диамагнетизм Ландау — вероятно, так же; теория сверхтекучести — возможно, несколько позже, но, конечно, раньше, чем через 10 лет (А.Б. Мигдал подошел к ней вплотную, открыл фононы и «подарил» их Ландау). Всемирно-историческое значение Ландау в физике XX века, это, несомненно, его Курс. Он незаменим и сейчас, через 70 лет после своего начала и 30 лет после окончания последнего, 10-го тома (а классические тома Курса, возможно, останутся актуальными как учебные пособия и на весь XXI век). Так считают едва ли не все профессиональные физики.
За несколько месяцев до автокатастрофы, в 1961 г., Ландау собственноручно составил список 43 физиков, сдавших все экзамены теорминимума. Этот автограф Ландау неоднократно публиковался, в частности, в книгах М.И. Каганова [1998], Б.Л. Иоффе [2004], а также в журнале «Преподавание физики…» [1998, № 14]. Ландау записал фамилии сдавших экзамены, не указав инициалов. Список охватывает период от 1933 до 1961 г. Ландау проставил годы сдачи последнего экзамена каждого и его ученое звание и степень на 1961 г. Понятно, что на данный момент статус многих ученых из списка существенно повысился. Так, многие из них стали академиками АН СССР или России: И.М. Халатников, А.А. Абрикосов, Ю.М. Каган, Л.П. Горьков, Л.П. Питаевский, А.Ф. Андреев, С.С. Герштейн и членами-корреспондентами АН: Б.Л. Иоффе, И.Е. Дзялошинский, К.А. Тер-Мартиросян.