Чтение онлайн

Итак, уже эти короткие фрагменты из доносов и сопроводительного текста Справки документально доказывают: агенты при Ландау были, причем не один. Но, по крайней мере, один из них был «одним из наиболее близких к Ландау лиц». Именно он характеризовал внутрисемейные отношения у Ландау и высказывал опасения, что Ландау может не вернуться из-за границы к семье, к сыну. Он имел возможность наблюдать поведение Ландау дома, его постоянное слушание заграничного радио, его разговоры с посетителями и, что особенно важно, отрицательное, с точки зрения органов и сексота, влияние на Ландау профессора Лифшица Е.М. Тем самым Лифшиц автоматически исключается из узкого круга подозреваемых из числа «наиболее близких к Ландау лиц».

Конечно, можно теоретически предположить, что агентов вообще не было, что работала только прослушивающая аппаратура и что сверхсекретная Справка КГБ сообщает о якобы существовавших агентах специально, в провокационных целях. Последний вариант предположил М.И. Каганов (в личном письме ко мне, на которое он разрешил ссылаться). Возражу: в провокационных целях по отношению к кому — Отделу ЦК КПСС? Ведь Справка была подготовлена и направлена этому отделу давным-давно по его запросу, и была она под грифом «Совершенно секретно». Моей фантазии не хватает, чтобы здесь заподозрить скорее провокацию КГБ, чем наличие сексотов КГБ.

По канонам оперативной работы, как известно, одной прослушивающей аппаратуры недостаточно. Во всяком случае, гак было в 1940—50-е гг. Ведь аппаратура не очень чувствительна, нередко ломается, о чем говорится в самой Справке. К тому же остается незакрытым еще очень большое информационное поле по пространству и времени вокруг объекта наблюдения, например в интимных контактах объекта, его разговорах шепотом, жестами, записками, во время прогулок и т. д. Серьезный контроль требует применения самого надежного и дешевого средства — людей. Поэтому давайте отвергнем благородное, но наивное предположение (М.И. Каганова) о том, что МГБ-КГБ полагалось только на аппаратуру и, значит, агентурной сети вокруг Ландау не имело (?!), а если имело, то не пользовалось (??).

Замечу еще одну любопытную деталь. В Справке нигде не упоминается жена Ландау, ее участие в разговорах — ни за Советскую власть, ни против, как будто ее вообще не существует. Между тем, из книги Коры (а теперь и из открытого письма ее сына Г.Горелику [Ландау И., 2004]) мы узнаём, что политические разговоры между Ландау и его женой велись нередко. При этом в книге Коры приводится их содержание по широкому спектру вопросов, многие из которых могли весьма интересовать МГБ-КГБ: это и политические темы, и персональные характеристики друзей и сотрудников Ландау, включая «компромат» на них. Фактически более половины книги Коры посвящены именно компромату — «аморальному образу жизни», с точки зрения советской морали. Например, сообщается о любовнице академика-атомщика Л.А. Арцимовича, с которой он отправляется на курорт [С. 33]; о сложных отношениях в любовном треугольнике из композитора Д.Д. Шостаковича, его жены Ниты и академика-ядерщика А.И. Алиханьяна; о личной жизни «Коли Л» — известного академика-химика, близкого к правительственным кругам, часто ездившего за границу, и т. д. Пусть Кора преувеличивает долю и значение своих разговоров с мужем, но мне представляется, что в этом ее противники (в данном случае имеется в виду Э. Рындина [2004]) приуменьшают, когда пишут о том, что якобы Ландау с ней не разговаривал на серьезные темы. В общем, как я понимаю, Кора знала много из того, что всегда интересовало спецслужбы, и они не могли проморгать постоянного источника сведений такой ценности.

Теперь поставим риторический вопрос: может быть, оперативники опасались обращаться к жене Ландау, не хотели нарываться на ее возможный отказ сотрудничать, например, по идейным или нравственным соображениям? Однако, когда дело идет об одном из самых важных физиков страны, такие нюансы, как «опасались, стеснялись» звучат наивно. Другое дело, что секретным службам нужна достоверная, добросовестная информация, которую агент лучше всего предоставляет, если сам активно желает ее добыть и передать. А это уже вопрос психологии, этики, нравственного настроя. Работать из страха и работать с рвением — это разные вещи. Вспомним блестящие результаты разведработы спецслужб СССР по добыче англо-американских атомных секретов. Все самые ценные сведения были добыты через агентов, служивших совершенно добровольно. Поэтому спецслужбы НКВД-НКГБ-МГБ [76] иногда отказывались от нажима при вербовке, если вербуемый однозначно не соглашался работать на них (см. в Приложении Записку З.И. Горобец-Лифшиц).

Итак, было бы крайне желательно, чтобы жена Ландау стала идейно убежденным информатором. Разумеется, особенности воспитания, идеологические установки, свойства характера, специфика личной жизни учитываются любыми спецслужбами при выборе объекта вербовки. Познакомимся же с идейной стороной вопроса, опираясь на текст самой Коры.

«Как-то зашла в палату Дау — Гращенков <профессор медицины, руководивший лечением Ландау после автокатастрофы> заканчивал осмотр Ландау.

— Коруша, как я тебя ждал, сколько я доставил тебе хлопот своей болезнью. А когда я тебя нашел в Харькове, я так мечтал устроить тебе счастливую жизнь. Помнишь, как ты уговаривала меня в Харькове вступить в Коммунистическую партию? По своим убеждениям я всегда был марксистом. Коруша, сейчас я решил вступить в Коммунистическую партию.

У Гращенкова глаза округлились.

— Даунька, ты сначала выздорови.

— Нет, Коруша, я окончательно решил вступить в Коммунистическую партию. Ты ведь всегда этого хотела.

— Дау, сейчас у меня одна мечта, чтобы ты стал здоров.

— Корочка, естественно, я сначала выздоровлю.

Вспомнила, что в Харькове очень хотела, чтобы Дау стал коммунистом, в те далекие молодые комсомольские годы у меня было твердое убеждение: вне партии, вне комсомола должны оставаться только мелкие людишки вроде Женьки Лифшица, чуждые нашей советской идеологии, это было в начале тридцатых годов» [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 283].

В другом месте книги упоминается, что Кора «даже была зачислена в штат инструктором райкома партии в Казани в 1943 г.» (Об этом уже говорилось выше со слов Э. Рындиной.) И еще одна цитата: «Секретарь парткома ИФП сказал: “Кора, у тебя сейчас одна очень серьезная партийная нагрузка — береги мужа, Ландау очень нужен нашей стране”» [Там же, С. 136]. Если это партийное поручение понимать как гласный контроль, то с ним все ясно. У Коры были как сильнейшие мотивы, так и наилучшие возможности для его осуществления. Кора выполняла поручение, полностью соответствующее ее идеологической установке и огромным организационным способностям (о которых говорят свидетели, ее знавшие, например, В.Л. Гинзбург, а также весь материал ее книги). Мотивом же был главный жизненный интерес — сохранение Ландау при себе. А ведь она вполне могла его потерять в случаях: 1) отъезда Ландау за границу и его невозвращения, 2) развода с ней. Случай первый — гипотетический, но ставший чуть более реальным во время хрущевской оттепели, когда, например, за границу выезжал сам И.В. Курчатов; с этим временем совпадает, кстати, предупреждение сексота о недопустимости выезда Ландау за рубеж. Случай второй — куда более реальный (см. выше письмо Ландау к Коре от 23 августа 1945 г. о его намерении развестись с ней).

Попробуем проанализировать теперь, как могло обстоять дело с контролем негласным. То, что Коре никогда не предлагали сотрудничества с органами, представляется мне почти невероятным. Но это можно обсудить. А вариант, что ей предложили, но она отказалась — не буду даже обсуждать, исходя из всего того, что мне известно о личности Коры из ее книги и из статей племянниц ее и Ландау. Абстрактным поклонникам презумпции невиновности, вспоминающим таковую к месту и не к месту, не собираюсь возражать. Потому что такая презумпция требуется только в уголовном процессе, но никак не в историко-публицистических исследованиях. Если же принять ее в них, то это означало бы абсурд — конец всякого творчества, так как пришлось бы запретить обсуждать любые не доказанные в суде заговоры и убийства с античных времен. Вместе с тем подчеркиваю: обсуждая версию о сотрудничестве Коры с НКВД-МГБ, я не претендую на ее документальную, юридическую доказанность.

После первой публикации статьи «Секретный сотрудник рядом с академиком Ландау» в НГ-Наука в эту газету пришло несколько писем, но мне их не показали. Через полгода поместили в виде полемики два письма. Первое названо редакцией строкой из письма: «Страна должна знать своих стукачей». Его прислал доктор технических наук из Москвы В.А. Симаков. Он поддерживает гипотезу о Коре-сексоте, но замечает: «Что касается мотивов сотрудничества с органами, наиболее убедительными выглядят личная неприязнь к коллегам мужа, стремление удержать его, а не отвлеченные идеологические соображения, которым значительное место уделено в статье Горобца». Во втором письме профессора П.П. Федорова из Института кристаллографии (Москва) сама моя гипотеза не обсуждается, но сказано, что она «представляет собой донос, причем на основе косвенных данных <…>. Если обратиться к книге жены Ландау, то с ее страниц встает женщина не очень умная, но, безусловно, очень несчастная. Моральные (извините за выражение) принципы, которые Ландау проповедовал и которым следовал в отношениях мужчины и женщины, для любящего человека должны быть жестоким, ведущим к неврозу испытанием» [НГ-Наука, 2000, 21 ноября].

Бог с ним, с определением моей статьи как доноса, хотя оно и противоречит дефиниции доноса (согласно Словарю С.И. Ожегова: «Донос — тайное сообщение представителю власти, начальнику о чьей-н. противозаконной деятельности» — в моей статье все наоборот: не тайное, не власти, не о противозаконной…) П.П. Федоров по существу предлагает отказаться от открытого публичного рассмотрения отрицательных гипотез относительно исторических персонажей. А вот обсуждать в кулуарах, наверное, можно. Так, подобная гипотеза о Коре, оказывается, уже обсуждалась в окружении Ландау в те далекие годы. Во всяком случае, Д.А. Компанеец и И.О. Лейпунский слышали разговоры на эту тему, которые велись их родителями с друзьями. Об этом они мне сообщили после прочтения моей статьи. Вскользь о том же упомянул и Л.П. Питаевский, когда З.И. Горобец подарила ему номер «НГ». А вот В.Л. Гинзбург только сказал: «Как интересно!»