Чтение онлайн

— Да, но…

— Что «но»?

— Такие крестики у нас, в Скандинавии, надевают только невесты… на венчании в церкви…

— Вот тебе на!.. Признайте, господин Бенетт, что мне чертовски не везет!

— Видите ли, господин Хог, это потому, что я в основном торгую свадебными украшениями, и в больших количествах. Так что не удивляйтесь…

— О, я ничуть не удивляюсь, просто я слегка озадачен.

— Мой вам совет: возьмите то золотое кольцо, что вы попросили отложить вначале.

— Гм… золотое кольцо… И все же мне хотелось бы подобрать у вас еще какое-нибудь украшение… как бы это выразиться… более декоративное, что ли…

— Ну, тогда смело берите вот эту серебряную филигранную нагрудную пластину, ее цепочки в четыре ряда так прекрасно смотрятся на шейках молодых девушек! Поглядите-ка: она вся усыпана искусственными бриллиантиками, блестящими латунными шариками и цветными гранеными бусинками. Это один из самых интересных образцов норвежского ювелирного искусства.

— Да-да, понимаю, — отозвался Сильвиус Хог. — Чудесная вещица, но, мне кажется, слишком уж претенциозная [116] для такой скромной девушки, как моя Гульда. По правде говоря, я все же предпочел бы те пуговицы и крестик, что вы мне показали. Неужто они предназначены только для невест и их нельзя подарить девушке по другому случаю?

— Господин Хог! — заявил Бенетт. — Насколько мне известно, стортинг не принимал закона, запрещающего делать подобные подарки… Конечно, это его упущение…

— Хорошо, хорошо, господин Бенетт, мы примем это к сведению. А пока я все-таки возьму и пуговицы и крестик… И потом, разве моей милой Гульде навсегда заказано замужество?.. Она хороша собою, она очаровательна, и, я думаю, ей еще представится случай надеть эти украшения! Итак, решено, я беру их и уношу с собой!

— Как вам угодно.

— Будем ли мы иметь удовольствие видеть вас на розыгрыше лотереи, господин Бенетт?

— Ну разумеется!

— Я думаю, это будет очень интересно.

— Уверен, что так!

— Значит, до скорого свидания!

— До скорого свидания, господин Хог!

— Ага! — воскликнул профессор, склоняясь над очередной витриной. — Вот еще два красивых кольца, которые я не заметил.

— О, они вам не подойдут. Это обручальные кольца, которые пастор надевает брачующимся во время венчания.

— Вот как? Ба! Я все же возьму и их. До свидания, господин Бенетт, скоро увидимся.

И Сильвиус Хог, выйдя из лавки легкой, как у двадцатилетнего юноши, поступью, направился к гостинице «Виктория».

Войдя в вестибюль, он сразу же заметил надпись «Fiat lux», [117] красовавшуюся на виду у всех, над газовым рожком. [118]

«Ага! — сказал он себе. — Вот изречение, весьма подходящее к случаю! Да-да, весьма! Fiat lux! Fiat lux!..»

Гульда сидела в своей комнате у окна и ждала. Профессор постучался в дверь и приоткрыл ее.

— Ах, господин Сильвиус! — воскликнула она, вставая.

— Да, это я! Это я собственной персоной! Но речь сейчас не обо мне, милая Гульда, а об обеде. Я голоден как волк! Где Жоэль?

— Он в читальном салоне.

— Прекрасно! Я иду за ним. А вы одевайтесь, милое дитя, и поскорее спускайтесь к нам!

И Сильвиус Хог, выйдя из комнаты девушки, пошел разыскивать Жоэля, который ждал его в полном отчаянии.

Бедный парень показал ему злополучный номер «Morgen Blad». Сообщение капитана «Телеграфа» не оставляло никаких сомнений в гибели «Викена» со всем его экипажем.

— Гульда не читала эту статью? — живо спросил профессор.

— Нет, господин Сильвиус, нет! И чем позже она об этом узнает, тем будет лучше!

— Вы правильно рассуждаете, мой мальчик!.. А теперь идемте обедать.

Минуту спустя все трое сидели в ресторане за отдельным столом. Сильвиус Хог ел с большим аппетитом.

Впрочем, обед — вкусный и обильный — вполне того заслуживал. Судите сами: холодный суп с пивом, лимонными дольками, корицей и гренками из ситного хлеба, лососина под сладким белым соусом, панированная телятина, бифштекс с кровью, салат — без приправы, но с пряностями, ванильное мороженое, конфитюр из картофеля, малины, вишен и орехов; все это запивалось выдержанным французским Сен-Жюльеном.

— Превосходно! Превосходно! — восхищенно повторял большой гурман. — Можно подумать, что мы обедаем в Даале, в гостинице фру Хансен!

И, поскольку рот у него был набит, он улыбался глазами так радостно, как только могут смеяться глаза.

Жоэль и Гульда пытались разделить с профессором его ликование, но это им никак не удавалось, особенно молодой девушке, которая едва притронулась к блюдам. Когда с обедом было покончено, Сильвиус Хог сказал:

— Дети мои, напрасно вы не отдали должное этой замечательной стряпне. Но принуждать я не могу. В конце концов, если вы сейчас не доели, сможете взять свое за ужином. И я уверен, что смогу соревноваться с вами за столом нынче вечером! А теперь пора отправляться.

Профессор уже стоял, собираясь надеть шляпу, которую протянул ему Жоэль, когда Гульда спросила:

— Господин Сильвиус, вы по-прежнему хотите, чтобы я пошла вместе с вами на розыгрыш лотереи?

— Ну разумеется, дорогое мое дитя, очень хочу!

— Мне будет тяжело!

— Согласен, милая, крайне тяжело. Но Оле хотел, чтобы вы присутствовали, на розыгрыше, и нужно уважать его волю, Гульда!

Решительно, эта последняя фраза стала постоянным рефреном в устах Сильвиуса Хога.

Невозможно описать, какая толпа заполонила большой зал университета Христиании, где должен был состояться тираж лотереи; конечно, не все смогли вместиться в него и теснились во дворе и даже на прилегающих улицах, поскольку двор также оказался слишком мал для желающих присутствовать на этом действе.

Поистине, в тот день пятнадцатого июля трудно было бы назвать норвежцев спокойными и невозмутимыми, — сегодня их охватило необычное возбуждение. Чем оно объяснялось? Интересом ли к розыгрышу или летней жарой? Вероятнее всего, и тем и другим. Во всяком случае, возбуждение не удавалось погасить даже теми освежающими фруктами «multers», великое множество которых потребляется летом в Скандинавии.

Тираж должен был начаться ровно в три часа дня. Разыгрывалось сто лотов, поделенных на три серии: первая — девяносто лотов от ста до тысячи марок каждый, на общую сумму в сорок пять тысяч марок: вторая — девять лотов от тысячи до девяти тысяч марок каждый, на ту же общую сумму; и третья — единственный лот на сто тысяч.

В противоположность тому, что творится обычно на лотереях такого рода, главный эффект устроители приберегли к самому концу. Самый большой выигрыш должен был пасть не на первый, а на последний номер, то есть на сотый. Отсюда и должен был идти постепенный накал страстей, впечатлений, волнений участников. Само собой разумеется, что каждый выигравший номер не мог участвовать вторично и в этом случае аннулировался.