Чтение онлайн

Герман еще раз проверил своеобразную карту на обороте объявления, которую он набросал от руки, следуя инструкциям, полученным по телефону от экскурсовода. И двинулся к месту встречи. Недоверие продолжало уменьшаться, а покалывающее предчувствие интересного продолжало увеличиваться. «Все-таки на развод не очень похоже, потому что не взяли никаких денег, да еще и предупредили, что оплата будет после экскурсии, – своего рода современная гарантия услуги, думал Герман – для того, чтобы обворовать в процессе, тоже все сложно, ну кто с собой будет брать что-то дорогостоящее кроме фотоаппарата? И ради этого выдумывать такое объявление? Уж лучше другой экскурсией завлечь какого-нибудь мажора с дорогими часами и телефоном. Единственное, что может случиться, так это какой-нибудь пранк». Что касается денег, то Герман, конечно обрадовался постоплате, потому что предоплату он точно бы не делал. И дело не в том, что у него были проблемы с деньгами; скажем так, он был на «вы», но все-таки с маленькой буквы, с финансовыми возможностями. Герман в последние годы зарабатывал очень даже неплохо, но чувствовал, что это больше удачное стечение обстоятельств, нежели его врожденная способность. А вот во врожденной способности как раз больше проглядывалась сложность с финансами, переданные генами от простых работящих родителей. И эти изначально сложные отношения с денежной массой, Герман аргументировал своим происхождением. Происхождение во времени и пространстве. Время для всех было одно – восьмидесятые, это было поколение Y, которое по английскому произношению превращается в Поколение «Why?». Но вот пространство у всех было разное. И если на Западе Поколение Why означало «Why Not?», то в, пока еще, Советском союзе, оно означало «Why Me?». И этих «Почему?» было несметное количество, равное количеству думающих людей 80-х. Перестройка, реформы, гласность, дефицит, джинсы, кино, развал и так далее – это всё застали ранние «игреки» в беспамятном детстве, но это всё и создало неуловимый паттерн смуты и неуверенности. Это уже поздние «игреки», реальные миллениалы, родившиеся после девяностого года, стали взрослой беззаботной веселой богатой детворой, а у настоящих «Y» появилось очень много вопросов, и их уже даже можно было задавать, да вот только ответов не было, а скорее всего не существовало. Особенно на такой немаловажный вопрос про финансы. И тут у Германа эта гипотеза набирала совсем новый философский виток. Ответ, как заработать эти самые финансы, конечно, можно было найти, изрядно покопавшись, ну или если повезет со случаем, как у Германа. Ответа не было на вопрос «Зачем?». Зачем ему деньги? «Дачка, тачка и собачка» своей навязчивой тупостью никак Германа не прельщали, а особых извращений и фетишей у него не было, ради которых можно было хорошенько заработать.

Герман теоретически мог заработать достаточно нетрудно на любой курорт мира, но не хотелось напрягаться и отвлекаться от своего течения жизни, да и в Крыму Герману нравилось, чей бы он там ни был. Крым казался и чувствовался этакой своеобразной парфюмерной смесью советской романтики, бьющей себя в грудь юности, одновременного постоянного поиска всех себя в настоящем и размеренной уверенной лености. Вот и экскурсия эта подтверждение последних определений.

А что бы там, на этой странной экскурсии, ни было, Герман уже был доволен: ранним утром в горах очень красиво, а он все не мог себя заставить встать пораньше, так что в любом случае хотя бы насладится вдоволь этой утренней местностью перед скорым окончанием своего отпуска. Но надежда на экскурсию оставалась, и конечно Герман уверен был, что Будды там и в помине не будет, а все равно найдется что-то действительно захватывающее дух его затвора.

3

Да, можно сказать, что Герман был очередным, не побоимся, ставшим уже ругательным, слова, фотографом, коих развелось больше, чем самих фотоаппаратов. Хотя сам себя Герман называл даже не любителем, а видоискателем своего видоискателя. С юных лет понимание и чувство необходимости что-то созидать у Германа было, а вот какого-либо таланта, как он предполагал, нет. Из-за этого он и взял когда-то фотоаппарат в руки и начал искать то, что нужно было запечатлеть. И, как оказалось, это тоже очень тяжелая задача: или не находится таковое, или ты не можешь его снять таким, каким оно есть. Герман совсем было бросил это дело, но честолюбие и стойкое желание творить, победило; и для начала он занялся техникой фотографирования: композиция, экспозиция, ракурс, свет и многое другое, после которого, как сейчас полагается, Герман мог сам открывать курсы и даже выдавать сертификаты.

Обучаясь искусству фотографии, Герман поймал много подводных камней, например, таких, что после получения теории и основ, он понял, что «настоящие» работы и даже ставшие классикой очень часто противоречат полученной базе знаний. Или, например, правила техники наоборот мешают сделать необходимый снимок. В общем, Герман получил некоторые знания и навыки, которые лишними не были конечно, но даже достаточными их нельзя было назвать для достижения своей цели, так как фотография – это все-таки искусство в первую очередь, а не технология. А искусство, в свою очередь, это возможность что-то сказать, когда обычным способом уже не получается. Как правило, для фотографии, это какое-то мимолетное явление, чувство, эмоция, которые на своем пике проявляются в максимальной дозировке, и опять угасают и исчезают. Если масштабировать, то из таких явлений и состоят года, а дальше и жизнь, и жизни. Именно такой вот фрактал, доступ и вход в который давал какой-то кадр, снимок того самого момента. Поймав его, можно словить целую волну этого фрактала, и можно уже даже не снимать, а просто сёрфить и кайфовать от его энергетики. Где-то глубоко у Германа боролись два голоса на этот счет: один, правильный и совестливый, говорил, что он словно наркоман и энергетический вампир, сидит на игле выдуманного фрактала и все больше погружается туда; другой голос, мистический и уверенный, твердил, что Герман нащупал что-то действительно важное и намного более нужное, чем вся остальная деятельность.

Это чувство непонятной энергетики, как думал Герман, пришло к нему из-за его настойчивости что-то создавать настоящее, потому как ненастоящее получалось достаточно хорошо, манило хорошими возможностями, но не смогло поглотить. И вместе с этим, Герман упорно не считал себя творцом какого-либо искусства: коммерческое искусство было для него оксюмороном, а находить моменты для настоящих снимков было крайне тяжело. Действительно, «дверей во фрактал Германа» (его скромное выражение) пока наберется не больше пяти штук, и сейчас ему вспоминалась последняя, пойманная несколько дней назад, спустя долгое время.

«Герман вышел в город, попав практически сразу на центральную его улицу. Она была очень широкая и почти единственная, как и бывает в таких маленьких курортных городках на море. Высокий сезон закончился, бархатный сезон был не особо популярным в этом году, и видно, что людей в городе внезапно стало меньше. В воздухе повисла резкая тишина, как после выключенной посередине песни, а набережная зависла в ожидании топота и суеты. Только вот ожидание это продлится около семи месяцев, но, впрочем, все, как всегда. И насколько сюда стекается веселье в конце весны, настолько тут меланхолично становится осенью. Хотя и осени как таковой еще нет, и последние отдыхающие не торопятся уходить с пляжа на дневной сон, заглатывая всем телом, не жуя, последние летние лучи солнца. Теплый уютный курортный городок постсоветского пространства.

И вот какой-то старичок с хлебом в прозрачном пакете, в старой еле голубой выцветшей рубашке и бесцветных брюках, разувшись, спустился на пляж поближе к морю. Верно идет с магазина домой и решил постоять, погреться на солнышке. Так старики и выцветают вместе с одеждой на солнечном свете, становясь полностью бесцветными, а потом и прозрачными. Особенно те, что одиноки и не имеют ни одной родной души, растворяются среди спелых цветов молодости и просто исчезают для всех, а на самом деле продолжают ходить из дома в магазин, из магазина домой, и с ними никто уже не здоровается, и для них уже все выглядят одинаково незнакомыми. Постоянными остались только вкус хлеба, молока и чая. А этот старичок все стоит на песке и смотрит куда-то вдаль, пытается на горизонте разглядеть облака своей памяти. И может что-то удалось вспомнить из своей молодости, когда увидел, загорающую недалеко, симпатичную девушку и решил прочувствовать свое воспоминание, пока оно навсегда не растворилось, вытащить из воспоминания запахи и звуки того времени, того момента; когда он умел еще любить, когда он так же смотрел на свою любимую, когда любимые просто были на этом свете, были где-то рядом, когда телефонный звонок слышался чаще, чем новости о большом параде планет, когда просто что-то слышится в доме, кроме звуков воды в трубах и выключателей у соседей. А может он смотрел на солнце и был зол, ощущая себя слишком старым для радости дня. Что не может просто улыбнуться из-за атрофии мышц лица, вызванной навечно тяжелой чужой жизнью. А может смотрел на волны и был счастлив, что все необходимое у него есть – хлеб, море, солнце. И что ему не нужно даже улыбаться, чтобы ощущать свои последние фотоны света. Что вокруг жизнь продолжается, и будет продолжаться, и так будет всегда, и его счастье, пусть и немногое за, вероятно, бестолковую жизнь, прочувствует еще кто-то другой. Что морю и солнцу вообще нет дела счастлив он или нет, что это всегда был только его выбор, и ничей больше, как оказалось.

Герман перебирал истории этой картины со старичком, потому что смотрел на него со спины и, соответственно не видел лица и выражения; но уже понял, что надо делать кадр, что это именно этот нужный «кадр». Снимок с открытым вопросом, с незаконченным предложением, с щекотливой вариативностью чувств и эмоций – только такой может быть настоящим. И никак не тупиковый, определенный и ограниченно законченный. Старичок уходил с пляжа, но Герман уже сделал необходимый снимок, и сознание вскользь обрабатывало информацию, которую должен нести этот кадр: не все ли мы являемся такими старичками? И вся наша жизнь – это поход в магазин за хлебом с остановкой насладиться каким-то воспоминанием, которого может никогда и не было. Единственный момент солнца, моря и девушки между магазином и обедом, между рождением и смертью».

4

Нил был уже на подходе к месту встречи со своим клиентом, но сознательно не спешил. Хотел немного опоздать, чтобы посмотреть на человека в неспокойной ситуации. Ведь никто не любит, когда опаздывают. Особенно в наше реактивное время.

Люди думают, что время все летит и летит быстрее. Хотя летят в постоянной спешке сами люди, пытаясь успеть сделать много лишних дел, от которых появятся куча новых лишних дел. Люди торопятся пресытить свой организм дофамином от огромного списка удовольствий, но получение удовольствия не приносит удовлетворения. И эта дофаминовая игла человечества все быстрее раскручивает колесо, в котором мы бежим быстрее, пока не свалимся. Пока не умрем неудовлетворенными и несчастными, как те подопытные мыши, а время будет дальше подстраиваться под наш ускоряющийся ритм.

В этом контексте Нил и хотел проверить Германа, сегодняшнего клиента, проверить его реакцию. И в случае раздражения готов был сразу закончить экскурсию. Нил не желал больше иметь дело с неподготовленными людьми. Человек должен делать шаги, тем более, если к тебе идут навстречу.

Нил даже подумывал бросить это занятие в случае очередного провала, которое может быть уже третьим по счету. Если и с этим Нил не дойдет до статуи, то этот проект закончится, толком не начавшись. Только вот кому от этого будет плохо? Статуи Будды? Нилу? Потенциальным посетителям? Кому нужнее эта экскурсия? Нил точного ответа не знал, но чувствовал, что нужно всем.

Спускаясь уже к месту встречи, Нил заметил ожидающего Германа. И по мере приближения, никакого раздражения или злости не наблюдал. «Ну посмотрим, что из этого выйдет» – улыбнулся Нил.

«Даже если совсем ничего не «поймаю» на этой экскурсии, пойду завтра искать «кадры» на набережную, на пляж, в магазинчики и кафешки, на площадь и рынок, во все уголки очередных «старичков» – Герман продолжал утешать себя перед возможной неудачей с экскурсией, – Ведь таких «старичков» просто пруд пруди, особенно здесь. И необязательно быть старым, достаточно быть не молодым, не следующих поколений, чтобы чувствовать не просто великую русскую достоевскую тоску, а еще и с советским чувством потерянности и ненужности. Если получится серия, то можно даже название дать – Предбезызвестное время постсоветского пространства души».