Чтение онлайн

Черная тетрадь манила, манила, чтобы Авни открыл ее. Хотя посреди дня это было опасно. Зеев снова прочел три первых письма и начало четвертого, которое он написал прошлой ночью. Приняв душ, Михаль вышла на балкон и спросила, не хочет ли муж пообедать, и он ответил, что съест бутерброд перед компьютером, потому что не хочется прерывать работу. Может, он каким-то образом намекнул ей, что именно делает? Может, ему хотелось как-то завязать разговор?

Зеев не чувствовал, что готов признаться ей в том, что посещает писательский семинар, но при этом не мог и долго скрывать пробудившееся в нем желание писать. И уж точно он не хотел скрывать это от Михали. Она была свидетельницей его неудачных попыток творить, упадка из-за того, что для этого не было подходящего времени и места, и из-за страха, что это уйдет и не вернется. Но того, что случилось, когда он все ей рассказал, Авни и представить себе не мог. Это был один из самых страшных дней в его жизни.

Это было почти первое, что сказал ей Зеев, когда они познакомились. Он закончил факультет английской литературы в Иерусалимском университете, а она получила первую степень на отделении политических наук в Тель-Авиве. Они, как и все будущие преподаватели, познакомились на учительских курсах в Кибуцном колледже. Как давно это было! Все тогда расспрашивали друг друга, действительно ли они хотят стать учителями, и все говорили, что нет. Кроме нее. Ей было двадцать семь, а он был на год младше. Оба были одинокими, после более или менее серьезных связей. Зеев рассказал ей, что он пишет или хочет писать. И Михаль не спросила, что именно, сказала только, что это здорово и что она надеется, что когда-нибудь еще прочтет его рассказы. Тогда он не знал, намекает ли она на то, что у них установятся долгие отношения, или просто выразила общую уверенность в его таланте писать и публиковаться.

Теперь же, когда Михаль подошла к нему, Зеев закрыл тетрадь. Жена пробежалась рукой по его волосам. Он не обернулся.

– Что-то хочешь рассказать? – спросила она.

– Нет. С чего ты взяла?

– Мне показалось. Ты уже какое-то время над чем-то работаешь. Думаешь, я не замечаю?

Если б Зеев был обязан отвечать, ответ вышел бы слишком путаным. Некоторое время он размышлял, что его супруга видит и чего не видит. И надеялся, что она – да, видит, и что – нет, не видит. Раньше они договорились, что Михаль не станет спрашивать, работает ли он над чем-то, потому что этот вопрос сыпал соль на раны. Но сейчас Авни мог дать ей другой ответ.

– Это что-то очень сырое, – сказал он. – Я еще не знаю, можно ли вообще об этом говорить. – Он заволновался, и Михаль ощутила его волнение – оно передалось и ей.

– Погоди, перед тем как начнешь рассказывать, я сварю себе кофе. Может, и тебе тоже? – спросила женщина.

Пока она стояла на кухне, Зеев решил все ей открыть. Это желание бурлило в нем и пересилило его страх.

Михаль вернулась на балкон.

– Ну вот, я готова, – сказала она с радостью в голосе, усаживаясь на коричневое балконное кресло, и поставила свой кофе на соломенный столик. Ее муж крутанулся на стуле и повернулся к ней лицом.

– Так вот, – начал он, – в последние недели я хожу на писательский семинар.

Его супруга не выразила ни потрясения, ни смущения.

– Я не планировал туда ходить, и прости, что я тебе не рассказал, – продолжил Зеев. – Это вышло случайно. Я проходил мимо Бейт-Ариэлы, увидел объявление и зашел взглянуть, что это такое. Не собирался там оставаться. Руководит семинаром Михаэль Розен, если тебе что-то говорит это имя. Он молодой писатель, довольно известный, и мы очень сдружились. В основном из-за него я и остался. Прости, что не рассказал тебе раньше.

– Погоди, когда это случилось? Как это я до сих пор не узнала? – удивилась Михаль.

Она и вправду обрадовалась.

– Когда я тебе сказал, что иду поработать в Бейт-Ариэлу, – ответил Авни. – В воскресенье после обеда. Семинар проводится там. Я не то чтобы соврал…

– А ты думаешь, мне это важно? Главное, что ты наконец это сделал. Оно помогает? Ты чувствуешь, что там что-то происходит?

Михаль могла бы припомнить ему критику, которую он наводил на подобные семинары всякий раз, как она предлагала ему туда пойти, – мол, чтобы снять психологический заслон. Но она не стала этого делать.

– Да. Я абсолютно уверен, что произошло нечто хорошее, – сказал Зеев.

В конце концов, одна Михаль в него и верила, даже в те недели или месяцы, когда сам он верить перестал и от отчаяния перестал мечтать о той минуте, когда прочтет ей написанный им рассказ, удавшийся рассказ, и увидит, как она вспыхнет от магической силы этого текста. Зеев мог это сделать сейчас, но не знал, возникнет ли такая искра. Написанное было не так легко принять, и могло оказаться, что его жене будет трудно это читать.

Во второе письмо были вложены самые пронзительные слова Офера – во всяком случае, так казалось Зееву. Оно было написано после длинной беседы с Авраамом в его кабинете и стало результатом внезапных озарений и проникновения в факты, которые возникли в тот час в мыслях у Зеева. Офер анализировал в своем письме страх родителей перед ним и перед его инакостью. Он пытался объяснить и себе, и им причину этого страха. Письмо заканчивалось тяжелой фразой: «Вы годами пытались морить меня голодом, лишить меня того, в чем я нуждаюсь, пытались уничтожить меня, чтобы моя жизнь не была лучше вашей, чтобы в моей жизни не отразилось, как в кривом зеркале, убожество вашей жизни». А подписался Авни теми же словами, что и в первый раз: «Уже не ваш сын, Офер», добавив внизу: «Продолжение следует».

Со стилистической точки зрения второе письмо было более утонченным, чем первое. Зеев повторял выражения, присутствовавшие в первом письме, и те обороты речи, которые обнаружил, перечитав его. Он старался сделать так, чтобы интонации Офера выглядели искренними и правдоподобными. Кроме того, Авни добавил выражения, слышанные им в классе или на переменах, которые в конце каждого дня он вносил в свои тетради. Зеев также изучил, как можно, работая локтями и кистями рук, не прикасаться пальцами к чистому листу бумаги, на котором писал чистовик. Для второго письма он купил другой конверт, а стерильные перчатки на этот раз не выбросил в мусорку дома, а запихнул в карман брюк и бросил в одну из урн возле школы. Письмо оставалось в почтовом ящике два дня, а потом исчезло.

Михаль смотрела на мужа возбужденно и выжидающе.

– Ну, так что ты там написал?

– Минутку. Позволь объяснить.

У женщины не хватало терпения.

– Руководитель дает вам задания? Как это проходит?

– В принципе, да. Михаэль задает слушателям упражнение – написать нечто на какую-то тему, и они приносят свои писания в класс и вместе обсуждают. Но это не то, что делаю я. У меня возникла одна идея. Даже и не связанная с семинаром. Хотя, возможно, под его влиянием. Я работаю над чем-то более серьезным и более длинным.

Жена улыбнулась Зееву, как будто ей было ясно, что он не станет корпеть над заурядными упражнениями по письму.

– Итак, может, господин писатель соизволит рассказать, о чем он пишет?

– Не знаю. – Колебания Авни были искренними. Он не пытался возбудить таким образом любопытство Михали. Реакцию своих предыдущих читателей Зеев увидеть не мог. Ни реакцию родителей Офера, ни реакцию ментов. Он мог только угадать ее. А вот лицо своей жены во время чтения он видеть мог.

– Ну, как пожелаешь, – сказала она. – Мне очень-очень хочется это прочесть. И кроме того, я хочу, чтобы мы сейчас это отпраздновали.