Чтение онлайн

Его домашний компьютер стоял на белом столике в комнатушке, которая служила и кабинетом, и кладовкой. Авраам уселся за него, вынул из папки копии свидетельских показаний и нашел среди листков запись беседы Элиягу Маалюля с Литаль Ахарон – девочкой, с которой Офер должен был сходить в кино в пятницу, через два дня после того, как пропал, – а также фотокопию расписания занятий, взятого из комнаты Офера в ту самую пятницу, когда инспектор навещал его мать.

Ему хотелось послать письмо Марьянке, но он не знал, что писать. Позвонил отец, спросить, как дела, и узнать, как все прошло в Брюсселе. Он позвал сына подскочить к ним с матерью на ужин, но Авраам Авраам отклонил приглашение, потому что был завален делами.

– Судя по голосу, ты очень устал, – сказал ему отец.

– Только что проснулся, – ответил сын. – Из-за полета я ночью почти не спал, а с утра уже был на работе.

– Ладно. Если решишь прийти, мы дома. Мама пошла на прогулку, но скоро вернется. Видел, что она тебе купила и положила в холодильник?

Что бы написать Марьянке? Конечно же, надо поблагодарить ее за экскурсию по городу. Но что еще? Авраам выбросил в мусорку окурки из пепельницы и налил себе стакан воды.

«Дорогая Марьянка, – начал он писать по-английски, – я возвратился в Израиль и к поискам пропавшего подростка, о котором рассказывал тебе, и который, возможно, находится в Копере. Хочется еще раз поблагодарить тебя за экскурсию по Брюсселю. Не будь тебя, мне нечего было бы рассказать всем тем, кто с самого утра меня расспрашивает, как выглядит этот город и что в нем можно делать. Как дела у тебя? Вернулась ли ты…»

Внезапно он стер все, что написал. На работу она еще не вернулась. Сегодня воскресенье.

Авраам позвонил Жан-Марку Каро, но ответа не получил. Оставлять сообщение на автоответчике он не стал.

Затем инспектор снова начал писать по-английски:

«Марьянка, пишу тебе, чтобы еще раз поблагодарить за экскурсию по Брюсселю. Это был славный конец недели, которая не всегда была легкой. Надеюсь, что не занял слишком много времени твоего уик-энда и что воскресенье у тебя прошло приятно…»

И опять полицейский остановился и стер эти скучные и фальшивые строчки.

Какой смысл продолжать…

Картинка этого утра, которой Зееву не забыть: синее небо, распахнутое над ними во всю ширь, и легкий ветерок, который летит за ними всю дорогу.

Хамсин [11] ночью стих. Они поехали не кратким путем, а по улице Ханкин. Авни присел у одного из круглых железных столиков снаружи кафе «Джо», а Михаль вошла внутрь и вернулась с двумя чашками кофе и двумя круассанами. Себе она взяла с маслом, мужу – с миндалем. Рядом сидела женщина лет сорока, которая просматривала газету с объявлениями о работе. Супруги молча поели и попили, а потом Михаль спросила:

– Нервничаешь?

Зеев улыбнулся:

– Да. Но я готов.

Они и накануне вечером почти не говорили о будущем и о том, что их ждет завтра. Да и сказать-то им было нечего. Эли вернулся домой, и случайные разговоры на другие темы упрочили в обоих его родителях ощущение, что в их жизни ничего не произошло, – или, во всяком случае, отодвинули страх того, что в ней что-то изменилось.

Весь уик-энд Михаль была чудо как ласкова с ним – до тех пор, пока он держал про себя то, во что тайно верил.

Неужели написание этих писем и даже их отправка – действительно преступление? Авни чувствовал внутреннее напряжение под маской безмятежности, которую жена пыталась сохранить на лице ради него, и иногда видел, как она еле сдерживает слезы, но с великим упрямством прячет ощущение, что все вот-вот рухнет. В этой жуткой ситуации он вдруг понял, сколько в ней силы. Великий дар для них обоих.

И еще картина: утреннее солнце рассыпало блики по простыням. Зеев проснулся в кольце рук супруги, и голова его покоится на ее плече, прикрытом старой футболкой. Он открыл глаза и тут же вспомнил, что готовит ему этот день. Его обдало жаром, он взглянул на спящую рядом с ним Михаль и понял, что выхода нет. Оба они уже сообщили, что пропустят занятия в школе, и мать Михали придет в четверть восьмого посидеть с Эли, хоть это и не ее дежурный день. Когда родители прощались с ребенком, он протянул к отцу ручки, пытаясь вырваться от бабки. Зеев взял его у нее, прижался лицом к его щечке и хотел что-то шепнуть ему на ухо, но удержался. С тех пор как Михаль узнала про письма, они впервые вышли вместе из квартиры, и он мысленно помолился, прося Бога, чтобы ему не встретились родители Офера на лестнице или на стоянке. Больше ради жены, чем ради себя.

Когда они остановились у полицейского участка, Михаль сказала:

– Мы еще не решили, где я тебя жду, – здесь или в другом месте…

– Не жди, – ответил Зеев. – Кто знает, сколько времени это займет… Я тебе позвоню, когда отсюда выйду, или сразу, как смогу.

– Ну ладно. Тогда я, может, вернусь домой – не знаю… Ты не бойся, Зееви; что бы ни случилось, я с тобой.

Михаль ждала у входа, пока не увидела, что ее муж вошел в участок и закрыл за собой тяжелую стеклянную дверь.

Что, кроме Михали, спасло Зеева от свалившейся на него жестокой тяжести, так это то, что он пришел подготовленным. Почти ничто из происшедшего во время допроса не было для него неожиданностью. Кроме концовки, предвидеть которую он не мог. Если сравнить полицейский допрос с шахматной игрой – как это иногда делают поэтические натуры, – то Авни все время опережал своего противника на два-три хода, пока доска вдруг не перевернулась и все фигуры не рассыпались.

Он представился менту, стоявшему за конторкой у входа. Авраам ждал его, и Зеев знал дорогу в его кабинет. Учитель прошел по серому коридору и остановился перед третьей дверью слева. Когда он нажал на ручку и дверь знакомого кабинета открылась, его страх испарился, хотя за несколько секунд до этого, пока он стоял перед закрытой дверью и ждал знака, позволяющего ему войти, им владело странное чувство, что он вот-вот встретится с самим Создателем.

Но там был всего лишь Авраам Авраам.

Следователь в полицейской форме сидел, зажатый между письменным столом и стеной. Он пригласил Зеева присесть и следил за его движениями, пока тот ставил сумку у ножки стола, пододвигал свой стул и садился на него. Глядя на него, Зеев испытал волнение. И какое-то облегчение. Авраам снова попросил его предъявить паспорт и набросал своей синей ручкой несколько слов на чистом листке бумаги.

– Как поживаете? – спросил Авни, но не получил ответа.

На краю стола, ближе к стене, стоял диктофон, еще не включенный. Зеев подождал, пока Авраам включит его или официально начнет разговор. Но инспектор мешкал. Он все писал и лишь через минуту-другую отложил свою ручку, поднял от листа голову и сказал:

– Как я понял, вы хотите поговорить со мной о каком-то другом деле, но и мне нужно задать вам несколько вопросов, касающихся пропавшего Офера Шараби.

– То, что я хочу сказать, – это не совсем про другое, – возразил Зеев и на минуту замолчал. – Вы включите диктофон, или мы еще не начинаем?

Повторять все дважды у него не было сил.

– А вы считаете, что следует его включить? – спросил Авраам. Он выглядел более чужим и суровым, чем в прошлую встречу, будто играл с Авни в какую-то детскую игру в допрос. В предыдущем разговоре не было ни масок, ни барьеров. Во всяком случае, были моменты, когда у них выходила искренняя беседа, а не диалог между допрашиваемым и допрашивающим, и Зеев надеялся, что так же будет и сейчас. Потому-то и выбрал именно этого полицейского. Он и сейчас знал, что должен рассказать все без утайки, как и собирался сделать, чтобы освободить их обоих.