Чтение онлайн

– Отпраздновали? Праздновать пока нечего. Сперва ты должна прочесть это и сказать, понравилось ли тебе, – возразил Зеев.

Дать ей письма – или не давать?

Он положил перед Михалью открытую тетрадь. На стол. Ее взволнованность приманила его.

– Я еще не перенес это на компьютер, – сказал он. – Пока что всё в тетрадке. Сейчас есть три полных письма, или три части.

– А, это рассказ в письмах! – воскликнула женщина и начала читать.

Эли крепко спал и не подавал голоса, но Зеев чувствовал, как сон его сына тяжело давит на каждую натянутую струну его нервов. Больше всего он боялся, что ребенок проснется и заплачет, и Михали придется, прервав нить своего чтения, пойти к нему, или что он сам будет вынужден подойти к младенцу и пропустить ее реакцию. Зеев пристально следил за глазами жены, движущимися по буквам. Не пропустил ни единого движения мышц ее лица. Если Эли проснется, они не смогут поговорить о тексте сразу после прочтения, а вынуждены будут дожидаться вечера. А до этого все эмоции увянут.

Третье письмо было не только длинней других, но, в глазах Зеева, и сложнее, потому что ссылалось на предыдущие письма, и в нем была вероятность того, что читающий усомнится в подлинности и правдоподобии личности написавшего. Как и два предыдущих, третье послание начиналось с обращения «папа и мама», и вслед за этим Офер сразу ставил вопросы, связанные с предыдущими письмами.

Где вы читали те два письма, которые я вам послал? В моей комнате? В гостиной? И какие думы думали, когда их читали? Говорили ли вы себе, что это не от меня, что не может быть, чтобы это было от меня, – чтобы защитить себя от боли, с которой они написаны? И что вы с ними сделали после того, как прочли? Уничтожили, чтобы больше не видеть тех слов, которых не желаете слышать? Да только я никогда не перестану писать.

Третье письмо Авни опустил в почтовый ящик в середине дня, почти не испытывая при этом страха. Руки у него были в тонких кожаных перчатках, купленных в магазине запасных частей для автомобилей, как бы для езды на мотороллере.

Зеев пытался представить себе, что за мысли проносятся в голове Михали. Она была серьезна. Один раз ей не удалось разобрать слова «когда я был погребен», и она спросила мужа о них, а в другой раз ему показалось, что она подняла от письма голову и этак странно на него посмотрела.

– Что? – спросил он.

А Михаль снова опустила глаза на черную тетрадь и продолжила читать. Закончив, она взглянула на него и очень просто спросила:

– Что это?

– То есть? – отозвался Авни.

– Это письма нашего Офера? Офера из нашего дома?

Зеев знал, что его жена будет превосходным читателем – исчезновение Офера и его безрезультатные поиски глубоко проникли в ее сознание и сны.

– Да. Письма, которые он написал родителям и в которых объяснил, что случилось, – ответил мужчина.

Михаль не отреагировала. Ее муж подождал с минуту и спросил:

– Ну, что скажешь?

Она все еще не сказала ни слова про сами письма. Ни про их содержание, ни про их стиль.

– Что значит «объяснил, что случилось»? Откуда тебе знать, что случилось? – заговорила она, наконец.

– А я и не знаю, – ответил Зеев. – Я пытаюсь себе представить. В этом вся соль. Я пытаюсь проникнуть в его мировоззрение и понять, что там случилось.

– Но как ты можешь писать такое, не зная, что случилось на самом деле?

– А вот так и могу. Это детектив, а не газетная статья. Мне до лампочки, что случилось. Меня интересуют душевные процессы, которые с ним произошли. Или, если уточнить, процессы, которые в моем представлении с ним произошли и в результате которых он пропал.

Михаль молчала. Это была не та реакция, которой ожидал Авни. Он спросил себя, слышен ли их разговор этажом выше. Его супруга перелистала тетрадку назад и снова прочла первое письмо.

– Ну, так что скажешь? – тихо спросил Зеев.

– Что это меня пугает. – Никакого восхищения в голосе Михали не было.

Мужчина попытался улыбнуться.

– Пугает – это здорово, разве не так? Именно такой и должна быть литература.

– Я не знаю, какой должна быть литература.

– Единственный вопрос: как тебе читалось? Напряженно? Хотелось продолжить чтение, или ты заскучала? Услышала ли ты в письмах правдоподобный голос подростка, разговаривающего с родителями?

– Думаю, что да.

– Это то, что мне важно. Согласен, что я совершаю нечто пугающее. Проникнуть в голову шестнадцатилетнего подростка и вообще написать письмо от первого лица – это в писательском деле нечто рисковое. Вопрос, нащупал ли я правильный путь или нет.

Михаль упорно молчала.

– Почему ты выбрал именно Офера? – спросила она, наконец.

– Потому что я его знаю и потому что увидел в нем персонажа, который мне интересен. Его история мне интересна. Но ты же понимаешь, что это не только Офер, правда? Ты же понимаешь, что сюда примешаны и другие фигуры. Может, и я сам.

– А ты не боишься, что кто-нибудь прочтет это и решит, что ты замешан в том, что случилось с Офером?

– Да с какой стати? Думаю, я и вправду связан с тем, что с ним случилось, хотя что именно случилось, мы не знаем. Я действительно повлиял на него и на его жизнь. И поэтому действительно ощущаю близость к его личности и к его истории.

Михаль посмотрела на мужа странным взглядом, который он не сумел разгадать. И вдруг спросила:

– Что сказали на семинаре?

– Еще ничего не сказали. Я им не читал. И не уверен, что прочту. Может, дам Михаэлю. Хотя, по правде говоря, я действительно боюсь раскрыть им эту идею. Я имею в виду саму идею и композицию текста. Ты представь, это будет роман, целиком выстроенный из писем пропавшего подростка к его родителям. Не думаю, что такой роман кем-то уже написан – во всяком случае, на иврите.

– Меня это пугает, – повторила Михаль. Тетрадка была у нее в руке, и она глядела на написанный черной ручкой текст, с зачеркиваниями и стрелками на полях, но не читала.

– Пугает – это хорошо, – снова сказал Авни. Он колебался, прочесть ли ей недавно найденную в Интернете цитату из письма Кафки про топор и про замерзшее внутри нас море.

– Если ты решишь это опубликовать, – сказала Михаль, – то будешь обязан изменить имена. Представляешь, как отреагируют его родители?

И тут Зеев, не подумав, сказал:

– Очень скоро узнаю. Я эти письма им послал.

Ляпнул ли он это сдуру? Потом, ожидая звонка супруги, какого-то знака, говорящего о том, что она его не бросила, что он не остался один, как пень, Зеев думал, что ведь, наверное, ему следовало по-прежнему все от нее скрывать. Что это урок для него. Но такого между ними не было никогда.

Михаль ему не поверила, и он еще мог взять свои слова назад.

– Что ты сделал? – спросила она.

– Послал им эти письма, – повторил ее муж. – Вернее, сунул их им в почтовый ящик.