Чтение онлайн

Наш русскоговорящий провожатый вышел из комнаты, и с нами разговаривали другие люди.

Я понимал все, о чем они говорили, но они, конечно, не догадывались об этом. Индийский революционер — знакомый Мандича по совместному железнодорожному путешествию, сказал, что он (Мандич) комиссар из Новой Бухары или Самарканда и что он никогда не видел меня до этого и ничего обо мне не знает. Тогда они попросили слугу позвать переводчика. Пришел моложавый афганец, который спросил нас обоих на английском, говорим ли мы по-английски.

Я ответил, что Мандич не говорит, а я понимаю немного, но почти не говорю. Затем мы сели все пить чай, и к нам присоединился старик, которого нам представили как «главного муллу всего Афганистана», в то время как индиец из Пешавара, встретивший нас на улице, был «главный мулла всей Индии».

Компания участвовавших в чаепитии состояла из четырех человек, за исключением Мандича и меня. Старый Мохманд на кровати, два мнимых главных муллы Индии и Афганистана и англоговорящий переводчик. Мы провели около часа, беседуя с ними. Я выступал в качестве переводчика, представляя Мандича в качестве важной персоны. Я говорил очень немного по-английски, стараясь говорить медленно и плохо, а затем переводил услышанное на немецкий для Мандича. Я никогда раньше этого не делал и нашел, что это весьма непростое дело. В гораздо большей степени трудное, чем это может показаться. Переводчик говорил с индийцами на хиндустани, а с афганцем по-персидски. Я понимал все, что они говорили, и это в дальнейшем усложнило для меня ситуацию. Я иногда ловил себя на том, что ссылался на что-то, что мне не было сказано по-английски. Естественно, беседа свелась к оскорблению моей родной страны, и спустя какое-то время переводчик ушел за тем, чтобы принести «Английскую официальную книгу», в которой они могли бы показать мне официальные оскорбления в адрес Афганистана. Я был сильно удивлен, когда он вернулся. Оказалось, что этой «книгой» был «Альманах Уитакера» [69] за 1919 год, где утверждалось, что Афганистан был буферным государством, чьи внешние связи контролировались Великобританией. «Какие свободолюбивые нации потерпят такое оскорбление как это?» — вопрошали они.

Чтобы укрепить моих собеседников в мнении, что я совсем плохо знаю английский, я притворился, что не понимаю смысла выражения «буферное государство», и сказал Мандичу, что я не совсем понял, что это значит. Мандич сразу воскликнул по-немецки «Аа, буферное государство, буферное государство». Эти слова настолько почти идентично звучали по-английски и по-немецки, что у меня, конечно, не было никаких оправданий моей неспособности сразу правильно их перевести. Будь наши собеседники чуть более внимательными, они могли бы обратить внимание на этот мой ляп и поймать меня на этом.

Афганцы выиграли войну, и мир был заключен на афганских условиях, то есть полная свобода Афганистана и большие уступки для индийцев.

Афганцы намеревались некоторое время, почив на лаврах, усилиться, и затем продолжить войну с британцами в Индии и вытеснить их оттуда. Пешавар на самом деле никогда не был взят, как это утверждалось в русских газетах, но был плотно осажден вплоть до перемирия. Провинция Вазиристан была захвачена.

Бухарцы, будучи людьми темными и забитыми, оставались нейтральным во время войны, но после своей победы Афганистан стал становиться центром притяжения для всех мусульманских стран. Все мусульмане стали рассматривать короля Аманаллу как своего лидера, и Бухара теперь склонялась к союзу с ним.

В какой-то момент пожилой джентльмен на кровати проявил интерес ко мне и спросил переводчика «Кто он?» Они все повернулись к индийцу и спросили его обо мне. Он сказал «Я никогда прежде его не видел. Он шел по улице с комиссаром». Тогда переводчик спросил меня, кто я. Я ответил «Австриец». Старик понял, что значит это слово, и, с чувством уважения пожимая мне руку, произнес «Мы вместе истекали кровью на полях сражений с тиранией!»

Переводчик сказал мне, что он однажды путешествовал по Памиру со Свеном Гедином. [70] Также переводчик сказал, что английский язык он выучил в Кабульском университете. [71] «Учат ли там немецкому»? — спросил я. «Нет, сейчас не учат, но собираются».

«Это хорошо», — ответил я.

«Да», — сказал он «Немцы и австрийцы — настоящие друзья ислама и проливали свою кровь в одной битве с мусульманами против врагов.

Индиец сказал мне, что не может вернуться в свою собственную страну, так как британцы убьют его, и он хочет жить в другом месте, пока Индия не станет свободной.

Мы расстались друзьями, и они пригласили нас приходить еще. Мне было интересно получить общее представление об абсурдной пропаганде распространяемой ими, но существовала одна опасная особенность этого отвратительного оружия — пропаганды, то, что подобный абсурд воспринимается как правда некоторыми, особенно малообразованными людьми.

20 сентября Эдвардс с женой уехали из Ташкента, сделав попытку выбраться из страны. Я передал им нужные деньги, но сам я с ними не виделся, так как убедил их в том, что давно сам уехал. Их фальшивые паспорта были на разные фамилии, поэтому они поженились снова по советским законам и получили новые подлинные паспорта. Они уехали сначала в Семиречье и, в конечном итоге, попали в город Верный. [72] Из этого города они намеревались отправиться дальше — на юго-восток в Китай или на северо-восток в Сибирь. Было обговорено, что, если они телеграфируют друзьям в Ташкент «Ольге плохо», то они собираются ехать в Сибирь, а если они сообщат «Ольге хорошо», то значит, собираются ехать в Китай. Пришла обговоренная телеграмма «Ольге плохо». Больше никаких новостей от них не поступило, и все предпринятые впоследствии усилия узнать, как они погибли, оказались неудачными. Они были храброй парой и мужественными людьми, но неосторожными и неосмотрительными. Я всегда считал, что, если бы они сдались властям, с ними ничего страшного не случилось бы, но в вопросах, касающихся жизни и смерти, каждый человек сам решает, как ему поступать. Мистер Смайле — другой учитель английского языка в Ташкенте никогда не пытался прятаться и время от времени оказывался в тюрьме, он иногда проводил там по нескольку дней. Я иногда встречал его на улице, но он никогда не узнавал меня. Когда я начал готовиться к тому, чтобы покинуть Ташкент, я его как-то случайно встретил на улице. Я остановился и стал говорить с ним по-русски. Он с удивлением спросил «Вы меня знаете?» Затем я заговорил с ним по-английски, чем немало его удивил, поскольку он совершенно не узнал меня. Я сказал, что уезжаю из страны, и спросил, все ли у него хорошо, и не требуется ли ему какая-нибудь помощь. Он сказал, что ему удалось избежать всех осложнений, и он продолжает преподавать, и что его услуги востребованы советской школой. Я думаю, что он умер в Ташкенте спокойно несколько лет спустя.

В сентябре произошли некоторые потрясения в правительственных кругах. Кобозев [73] был одним из людей, присланных из Москвы для поддержания Туркестанским правительством линии поведения, больше соответствующей политике центра. Он был председателем Крайкома. Несколько молодых с политической точки зрения мусульман присоединились к нему, не столько потому, что они одобряли программу российских большевиков в отношении Туркестана, сколько потому, что не было никакой другой партии, программа которой хоть каким-то образом отвечала бы их идеям о независимости для мусульманского большинства, составлявшего девяносто пять процентов населения края.

Казаков, [74] президент республики, [75] однако, знал Туркестан достаточно хорошо, чтобы понимать, что, будь эти требования Москвы относительно Туркестана выполнены, Туркестан выйдет из Федерации Советских Республик и станет в той или иной степени независимым и в первую очередь от линии, проводимой большевиками. Уже немногие мусульмане, посещавшие партийные собрания, были объявлены, согласно опубликованным в газетах «жалобам», бывшими торговцами, которые привели других таких же людей, относящихся с полным пренебрежением к партийной программе. Не надо забывать, что бывшие торговцы были спекулянтами, и как таковые должны были быть ликвидированными как можно скорее.

Кобозев обвинял Казакова в игнорировании распоряжений Москвы, особенно в пренебрежении поддержки правильной пропорции представителей мусульман. Другое обвинение состояло в том, что Казаков не помог афганцам в их войне с англичанами и что его поведение в этом вопросе было крайне неэффективным.

Ташкентские политики вошли в такой азарт, что великий Кобозев из «центра» решил, что желательно исчезнуть, а Казаков внимательно следил за всеми дорогами, чтобы попытаться его поймать. В то же самое время Казаков развернул продолжительную компанию в прессе в свою защиту, в которой он разъяснял, что боялся дать оружие афганцам, поскольку он не был уверен, что это оружие не будет использовано непосредственно против большевиков.

Это подозрение в надежности и лояльности афганцев, как и следовало ожидать, расстроило их, и в газете появилось злое письмо, подписанное «Афганец», но многие люди думали, что автором письма был сам Кобозев.

«Когда англичане давали сотни винтовок Колчаку и Деникину для борьбы против Советов, разве не могли они с той же целью дать оружие Афганистану? Да, конечно, английское оружие и золото предлагалось британским империализмом, но было отвергнуто, и рука дружбы была протянута рабочими и крестьянами Советской России».