Чтение онлайн

Внизу царствовала зима. Середина февраля держала Пограничье мертвой хваткой – снег лежал плотным панцирем, дороги угадывались лишь по колеям, а редкие деревеньки прижимались к земле, будто надеялись спрятаться от холода. Дым из печных труб поднимался ровными столбами – ветра почти не было, и все вокруг казалось застывшим, как на картине из столичной Третьяковской галереи.

Я летел на запад. Справа тянулась Тайга – пока еще прирученная, знакомая. Нева здесь и была границей: обычный лес по этому берегу, магический – по дальнему. Пару минут мы с рекой как бы двигались бок о бок, но потом затянутая льдами лента ушла на север, и березы внизу тут же сменились елями и соснами. Лиственных деревьев становилось меньше, а хвойные – наоборот, набирали силу и понемногу вытесняли собратьев из своих угодий.

Уже чувствовалось – земля здесь принадлежит не людям.

Расход маны подрос. Совсем чуть-чуть – как если бы попутный ветер сменился на встречный – но я все равно ушел чуть южнее, чтобы не тратить силы попусту. Сегодня мой путь лежал не в Тайгу.

Гатчину я проскочил, едва заметив. В бывшая вотчине Зубовых теперь хозяйничали люди Сокола, и присматривать за ней я не стал. Хоть, надо признать, и стоило бы: мы отхватили самый лакомый кусочек владений покойного князя, можно сказать, столицу – и его сыну осталось… в общем, то, что осталось.

Дальше на запад деревеньки мельчали и попадались все реже. Одна, другая, третья – несколько изб, амбары, скотный двор, и снова лес. Дороги здесь чистили хуже, а кое-где и вовсе не чистили: сугробы наползали на колею, и лишь следы от саней и лошадиных копыт говорили о том, что люди тут еще живут.

Впрочем, через несколько километров все снова начало меняться – на этот раз в обратную сторону. Как и всегда около больших и богатых сел – видимо, я почти добрался до места.

Елизаветино нашлось именно там, где и должно было – почти на самой границе с Тайгой. Северная окраина села упиралась в полосу могучих сосен – темных, раскидистых, заметно крупнее своих обычных сестер к югу отсюда. Если бы не просека, прорубленная пару лет назад, лес давно бы проглотил ближайшие дворы.

Сверху Елизаветино выглядело так, как и положено поселению, которое когда-то основали варяги. В центре княжеская усадьба на возвышенности, вокруг – стена. Не частоколом, как когда-то вокруг Гром-камня, а самая настоящая: основательная, в метр с лишним толщиной, с башнями. Кое-где обвалившаяся и десятки, если не сотни раз латаная кирпичом, но все еще крепкая. Никакой защитной функции она не несла уже много лет, однако Зубовым, хотелось сохранить остатки древнего детинца.

Хоть внутри все и перестроили – и, видимо, не один раз. Господский дом возвышался над стеной двумя полноценными этажами и мансардой, и прямо у его каменного бока примостились строения рангом пониже: пара сараев, и то ли гараж, то ли конюшня. Гридница с башенкой, на которой развевался сине-желтый зубовский флаг, стояла чуть в стороне, уже у самой стены.

За которой уже начиналось само село: кирпичные дома в пару-тройку этажей, а за ними – избы с сараями и заборами вокруг. Чуть южнее усадьбы над ними возвышался храм с потемневшим куполом и небольшой площадью перед крыльцом. И уже от нее центральная улица Елизаветино расходилась в стороны: одна дорога вела на запад, вторая – на восток, к Гатчине.

И ее, похоже, уже давно перекрыли: в километре от домов на окраине села, там, где просека сужалась между двумя холмами, я разглядел завалы из срубленных деревьев, мешки с землей и что-то, подозрительно похожее на картечницу со стеной в человеческий рост. Не крепость – скорее застава на пять-шесть дозорных. Достаточно, чтобы задержать непрошенных гостей на несколько минут, пока подтянется подмога.

Но полноценную оборону тут не готовили, хоть сил для нее явно хватало: на утоптанном плацу перед усадьбой я насчитал человек сто с лишним, и еще столько же копошились по дворам, у складов и у техники. И среди них лишь изредка попадались фигуры в тулупах, шинелях и зубоских камуфляжах – все, что осталось от дружины, которую мы с дядей и Горчаковым размолотили у крепости на Черной.

Елизаветино заняли «черные» – только на этот раз уже не «гастролеры» без знамен и знаков отличия, а полноценная княжеская дружина. Шевроны на рукавах годуновских я рассмотрел хорошо: бело-синие, продольные – слева стрела, справа сабля. Выглядело забавно, будто кто-то старательно насыпал на герб как можно больше ненужных деталей.

Даже саблю на шевроне сжимала не рука, а птичья лапа.

– Нечего тебе лезть на Пограничье, курица, – усмехнулся я про себя.

И полетел дальше – туда, где на площади перед храмом стоял армейского вида грузовик с краном. Со стрелы свисал на цепях деревянный ящик – длинный, тяжелый, обшитый досками и перетянутый стальными полосами. Здоровенный – метров пять в длину и не меньше двух в ширину.

И что-то в нем мешало подлететь ближе: от ящика во все стороны расходились чары. Не боевые, скорее охранные. После того, как я забрал жив-камень из алтаря в Гатчине, зубовская вотчина осталась без полноценной магической защиты, но здесь она все же отработала – кто-то позаботился, чтобы любопытные вроде меня не совали нос.

Ящик опускали медленно, осторожно. И судя по тому, как натянулись цепи и как просел грузовик под весом, содержимое было тяжелым – под тонну, если не больше.

Годунов стоял тут же, у крыльца храма – высокий, в темном пальто, без шапки. С тем же щегольским видом, что и в кабинете Орлова, – только на этот раз без шелкового галстука. Он следил за разгрузкой, раздавал команды – но вдруг замолчал и повернул голову.

Не ко мне, конечно – пока просто в сторону, будто почувствовал сквозняк в запертой комнате.

Силен. Магистр – и не только по факту наличия высшего аспекта. Вряд ли Годунову хватило бы умения засечь мою астральную проекцию, но его Основа вскинулась, как сторожевая собака: чуяла присутствие чужой силы даже там, где глаза ничего не замечали.

Я развернулся и полетел прочь. Старался не торопиться, чтобы не привлекать лишнего внимания, и заодно по пути запоминая все, что успел увидеть.

Укрепления, солдат, орудия – семь штук со стороны восточной дороги, и еще два или три в обрешетке, не распакованных. Четыре картечницы, с десяток грузовиков, не считая легковых машин. Пушки не окапывали, а некоторые уже стояли на колесных лафетах, готовые к маршу.

Годунов явно не планировал сидеть в обороне – он собирался наступать.

Когда я поднялся повыше, взгляд случайно наткнулся на крохотную точку на просеке. Она мелькнуло внизу, у кромки леса, метрах в двухста от ближайшей избы. Темная на белом – слишком неподвижная для зверя и слишком большая для коряги, торчащей из сугроба.

Я опустился ниже. Тело в черном камуфляже и годуновским шевроном на рукаве лежало ничком, наполовину занесенное снегом. Рядом виднелась полоса на снегу, смятые ветки и подтаявший край – явно волокли от села, но прятали без особого старания.

Не иначе кто-то из наших постарался. И я, кажется, уже догадывался – кто именно.

Холмы поднимались к северо-востоку от села полосками кустарника и пологим склоном, на котором деревья росли пореже. Вздумай я обустроить наблюдательный пункт – выбрал бы как раз такое место: на безопасном отдалении и достаточно высоко, чтобы видеть усадьбу.

Галка отыскалась метрах в пятистах от окраины. Лежала в снегу на самом гребне холма, расстелив под собой плащ. Снег присыпал спину и плечи – она явно была здесь давно. Бинокль в руках почти не двигался, и даже пар от дыхания не выдавал позицию, хоть мороз обрушился на Пограничье еще с ночи.