Чтение онлайн

— Каждому коню свой хомут удобней, — сказал Павло, прищуриваясь. — Другой хомут и красивше и с медным набором, а влезь в него, а он либо на горловину давит, либо холку жмот.

Донька облизала полные губы, подняла глаза. Улыбка осветила ее, и лицо у нее так и осталось какое-то задорно сияющее.

— Я тоже, Павел Лукич, дюже красивых не люблю, — сказала она. — У красивых мужиков что-сь бабское есть, а сало на сало, сам небось знаешь, не годится.

— Смотря кому сало на сало, не у всех вкус одинаковый. — Павло улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.

Застонал Мостовой. Павло оправил одеяло.

— Ну ладно, хватит… Думаю его в город прихватить, там доктора получше. Да и дружки не так надоедать будут. За сегодня больше дюжины перебывало. Не говорю уже про баб, что за своими мужьями беспокоятся.

— Какими мужьями? — спросил Шаховцов.

— Да что вы под Корнилова увели. Ведь пока только вы двое.

— Ия третий, — сказал Сенька, незаметно вошедший вместе с Мишей и Шаховцовыми.

— Ну, и ты третий, Семен Егорович, — согласился Павло, ущипнув его.

— Дядька Павло, — тихо сказал Сенька, отзывая Батурина в сторону, — аль меня снова к вам в работники сосватали? Тогда где-сь в сундуке мои сапожата да полушубок заробленные.

— Ты чего? — Павло непонимающе нахмурился.

— Батя ваш заставил меня баз чистить. Я взялся было — гляжу, на ладони волдырь. Отчего ж он, думаю? Вроде от работы не отвык. Гляжу, у вилок держак надколотый. Я возьми и попроси вилы другие, а он меня кулаком. Насилу увернулся. Вон и Мишка видел все, и Шаховцовы.

Лука появился в занавоженных сапогах, подпоясанный свернутым в жпут рушником.

— Павлушка, иди-ка на часок, — сердито позвал он сына.

Павло направился в теплушку.

Лука стоял избочась, широко расставив короткие ноги.

— Ты долго думаешь этих беспортошников кормить?

— Каких?

— Мостовых… Егорку да вон этого кутенка: того и гляди палец отхватит, або всю руну по самый локоть.

— Пока выздоровеет.

— Ты что! — зашипел старик. — Лазарет у меня открываешь аль общий дом для разных публик?

— Какой это общий дом для разных публик? — не понял Павло.

— Бабу гулящую с собой приволок Егорка, а ты им опять хвост подносишь. Уже вся станица балакает. От родного мужа сбежала… Срам…

— Пущай языки почешут. Заткни ты, батя, себе ухи, всякую сплетню подбираешь. Донька милосердие оказывает, а ты ее пятнишь.

— Милосердие, — не унимался старик. — Когда дегтем ворота вымажут, узнаешь милосердие. На твою ж Любку клеимо ляжет, уж не на мать же.

Перфиловна, сидевшая за пряжей и было оставившая работу, чтобы послушать разговор, наклонилась к кудели и снова зажужжала веретеном.

— Иди, батя, — сказал Павло, поглядывая на мать.

— С хаты вытуряешь, — наершился старик, — твоим голодранцам да их кралям помешал?

— Батя, ты меня не так понял. Думал, что тебе еще по двору управиться нужно.

Старик поворчал и, уже выходя, подтянул к себе сына.

— Еще одно скажу, Павлуша. Выдужает Егорка — сопхнет тебя.

— Иди, батя. Эх ты, — укорил Павло, — иль кто тебе мозги перцем натер. Ведь человек же Егор…

Павло вернулся в хату, обнял детей, притянул к себе.

— Вот что, парнишки, вон там на столе бумажки-отношения. Раскидайте их по папкам, какая куда. Да кроме того, — он помялся, — тут я землю рассчитываю. Никак цифры с цифрой не сходятся. Проверьте да свяжите их в кучу; а то дня через три пахать, как бы вилами не начали расписывать. Лучше загодя уж карандашом померекать, чем вил испытать.

Ребята сели за стол. Сенька отошел в сторону, Павло водил пальцем по цифрам, диктовал. Проворные пальцы Пети и Миши бегали по бумаге.

— Гляжу я, парнишки, — сказал Батурин, — пора вам к делу привыкать. Вот поприсылали мне с отдела каких-ся девок, стариков с золотыми очками, что-сь пишут, пишут день и ночь, перьями скрипят, а все напутано. Я даже удивляться стал, как раньше Велигура управлялся с двумя писарями. Заберу вас к себе в Совет.

— Не пойдем, дядя Павло, — защитился Миша.

— Вон оно что, — удивился Павло, — а куда ж вы пойдете?

— Воевать, — разом сказали они.

— Это уже Сенька настропалил. Его работа. Воевать не хитро. Особой науки не требуется. Сколько воевал, ни разу в мозге кишки не заворачивались, а вот тут из-под пера дым, а из глаз слезы. — Наклонился ближе: — Этот столбик не трожьте. Тут озимки идут. В них уже разобрался, а вот второй столбец подкиньте, никак не пойму, сколько ж у нас под толокой земли гуляло.

Во дворе остервенело залаяла собака. Павло отложил карандаш.

— Чего-сь Рябко кинулся.

Послышалась перебранка, ввязался голос Франца. Прибежала из теплушки встревоженная Перфиловна.

— Павлушка, кто-сь ломится. Миприч «ричит, не убивать ли?

Она ухватила сына и приникла к плечу, тревожно вслушиваясь.

— Стойте, маманя.

Мельком оглядев, желтеют ли, в гнездах нагана патроны, сунул его в карман, вышел.

Сенька бросился к оружию, сложенному на лавке. Схватил овою винтовку, ткнул Мише отцову. В его поведении (была серьезная, взрослая решительность.

— Сади в упор, только сбоку, из-за дверей, — шепнул он, — пуля цель любит. А вы, дядя Василь, напрямик стойте, чтоб ничего не подумали.

Хлопнули сеничные двери, голоса, отнюдь не похожие на враждебные, загомонили на кухне. Вслед за Павлом появился вооруженный Меркул. Ребята отложили винтовки. На Мишином лице обозначилось разочарование.

— Пущай его огник задушит, проклятого деда, — пробормотал Сенька на ухо приятелю, — придется ворожку кликать переполох Перфилихе выливать. Как квочка, до Павла кинулась.

— Весь дом наиужал, — сказал Пачвло, перекладывая наган в карман висевшей на крюке шубы, — хуже варфоломеевского почина. Чего там?

Меркул поспешно расстегнул крючки, полез за пазуху.

— Телеграмма тебе, Лукич, важная. С полустанка сам начальник привез.

Павло покрутил поданную ему Меркулом бумажку.

— Ты ему чертей прописал?

— Кому?

— Начальнику тому.

— За что? — не понимал Меркул.

— Распечатанная.

— А, — протянул Меркул и подморгнул, — то я распечатал. Как дежурный по Совету. Ведь можно, кажись?