Чтение онлайн

Мишин отец, укрепляя плетенку, мял хворост ногами, пружинно поднимаясь и опускаясь. С бороды и плеч стекала вода, он отряхивался и, «как бы иг. раючи, подскакивал. Рядом Павло и Шкурка устанавливали корзину с камнями, оба могучие и ловкие. Шкурка был без рубахи, на спину и руки, налитые мускулами, взлетала пена. Батурин изгибался, 'крутил головой, отфыркивался и озорно орал:

— Давай тронем! Еще раз тронем!

Ф.ронтовики-жилейцы, подзуженные буйной силой и весельем Павла, споро выкладывали остальные отводы.

— Закручивай дрот, Мишка, вон за тот столб! — крикнул Павло, подкинув проволочный конец, — а то разъедемся!

Мишка на лету подхватил проволоку, закрутил конец на руку. До столба можно было добраться по камням и хворосту отвода, но Мишка решил побыстрее выполнить приказание Павла. Он лихо бросился в реку. Течение вырвало из-под ног скользкие булыжники, и дно будто бы ушло. В тот же миг студеная струя сбила его и пронеслась над головой.

— Мишка! Мишка тонет! — тревожно заорал Кара-годин.

Он бросился к сыну, проваливаясь в плохо еще уложенном хворосте. Вот вынырнула Мишина голова, рядом другая. Это был Сенька. Он подхватил друга, с трудом выкарабкался на камни отвода, как вылезают на опрокинувшуюся лодку.

— Руку, руку давай! — сердито прикрикнул он.

Сенька вытащил друга на камни.

— Нельзя так фасонить, — по-взрослому упрекнул он, — .вода — лед. Родимчик тебя задуши, чуть-чуть не утоп, а?

— Когда-сь и я тебя выручу, — сказал Миша, подрагивая и обжимая одежду.

До них добрался отец. Руки и лицо его были в ссадинах.

— В груди чего-сь оборвалось, за тебя спужался, — пожурил Мишу отец. — С Кубанью шуткавать не годится. Давайте к лагерю. Павло приказал.

Они были наверху. У костров сушились люди. Павло вдвоем со Шкуркой выжимали рубаху. Мокрый жгут пищал в их руках. Павло встряхнул рубаху, приблизился к обрыву.

— Объездили жеребчика. Мишка, видишь! Чуешь, копытом бьет!

— Чую, — отвечал Миша.

Пенная грива угадывалась внизу, и Мише казалось, что он слышит удары беспокойных копыт.

— Лес сохраним, — сказал Павло, — пригодится. Верно же, пригодится, Сенька?

— Пригодится, дядька Павло. Ховаться в лесу добро. Под соломой хужее. Как в Лежанке под солому залез, страшно. Редкая, какая-сь лепкая, все видать.

— Мишка, вы с отцом с нами поедете, — сказал Павло, обуваясь.

— Ладно, — согласился Миша. Подтолкнув Сеньку и Петю, побежал. Ребята бросились ему вдогонку.

Согревшись, они мучкой подлетели к Луке, помогли надеть хомуты, пристегнуть постромки к скользким валькам.

— Домой? — опросил Луку Литвиненко, запахивая широкие полы тулупа.

— Кончили дела. Тут не ночевать, — сопя, ответил Лука.

Обошел мажару, пошатал колоса.

Литвиненко подступил ближе, шепнул тихо:

— Атаман небось так бы не позволил.

— Как? — Лука зло поеел своим вывороченным веком.

— В воду бы не полез. Званье не терял…

— Иди ты к шуту, — рассердился Лука, — вам все не так. За столом сидел Павло, бумажки перекидывал — не хозяин. Хозяиновать начни — не писарь. Не угодишь.

— Ты чего это, Лука Митрич, — оторопел Литвиненко, — тише хоть…

— К едреной бабушке… — Лука тронул лошадей. — Мозги какие-сь у вас отравные, вроде бешенюкой натертые.

Ночью к Батуриным приехали Шульгин и Шаховцов. На греблях оставалось еще дня на два работы. Шульгин доложил, что подводы он пока распустил по дворам, а завтра снова начнет поднимать народ.

Степан привез водки и фунта два городской колбасы. Придвинулись поближе к Егору, поужинали. Павло густо заправлял водку стручковым перцем, предупреждая простуду. Он оживленно рассказывал Мостовому о борьбе с рекой. На лице Егора заиграла несвойственная ему теплая улыбка. Донька, внимательно следившая за Егором, оживилась, заметив эту перемену.

— Хорошо, очень хорошо, — сказал Егор, — вот так и всегда надо. Все для всех.

Теплый ветер просушивал землю. Поскрипывали ясени. Акации пошатывали острые верхушки. По-особенно-му звонко кричали гуси, предчувствуя близкий водяной выпас. Индюки булькали, тряслись в весенней истоме и кружились на бугорке, куда обычно Карагодины сносили золу. Поблескивал колодезный ворот. Светлые зайчики играли на стеклах двухрамного парника, приготовленного Елизаветой Гавриловной под капустную и баклажанную рассаду.

Миша собирался в поле. Ему помогал Сенька. Запрягали Купырика и Куклу. Черва приболела. Поднявшийся за зиму жеребенок метался по базу, ржал. Черва же приткнулась у жердяной загорожи, опустив голову…

Карагодин уехал в поле зорькой на супряжных хомутовских конях, с садилкой и семенами пшеницы-бело-корки.

— Трогай, что ль, Мишка, — сказал Сенька, прилаживаясь поудобнее у железных борон «зигзагов».

— Ничего не забыли? — спросил Миша.

— Кажись, ничего. Бороны на месте, ясли на мажаре, плужок подцепили, ведро, ячмень, вилы…

Елизавета Гавриловна вынесла мешок с хлебом, подала кувшины с молоком, которые Сенька умело установил в полове, насыпанной в яслях.

— Тетя Лизавета, — сказал он, — забежите на часок до бати. Фершал насчет какой-ся диеты балакал, может, у вас есть.

— Забегу, забегу, Сеня, — пообещала Елизавета Гавриловна, — путь добрый. — Она помахала вслед.

— У тебя матерь хорошая, — сказал Сенька, подсаживаясь тесней, — у меня нету матери, а ¦copy;от понимаю, что мать — хорошо.

— Бате лучшает? — спросил Миша.

— Не угадаю. С лица вроде толще стал, а штыковая рана подгнивает. Убей цыган молотком того Брагина. Подошвы у бати горят, видать, обморозил тогда, в Лежанке. Босый же был.

— Может, верно, в Екатеринодар надо отправить, к хорошим докторам.

— Кто его знает, — Сенька задумался, — я в докторов не верю. Приходила бабка Шестерманка, какой-ся травы приносила внутрь принимать, заваривать надо.

— Заварил бы.

— Тетка Донька кипятила. Совсем меня от бати отпихнула, весь уход ведет…