Чтение онлайн

– Да, очень неожиданная и ценная информация… Вообще Русинов дал интересные сведения.

– А степень достоверности?

– Вполне удовлетворительная. То, что удалось проверить, вполне… Характеристика самого Русинова - положительная. Комсомолец, старший комендор на тральщике «Спрут», имеет благодарности. Тральщик затонул двадцать восьмого августа и а Таллинском рейде. Русинов считается пропавшим без вести. Биографические данные, полученные нами из Рыбинска, полностью совпадают с теми, которые сообщил он сам…

– Но что-то тебя смущает, да?
– уловив в голосе Дранишникова какое-то колебание, спросил Арефьев.

– Смущает вот что. Он ошибся в дате - на день, - когда говорил о гибели тральщика, следовательно, в дате захвата фашистами Таллина.

– Хм.
– Широкие брови Арефьева настороженно поднялись.
– Это весьма существенно. И чем он объясняет неточность?

– Ничем, оговорился…

– Такую дату участнику событий забыть трудно.

– В том-то и дело… Естественно, возникает вопрос: Русинов ли перед нами? К сожалению, у нас фотографии Русинова нет. Ждать же, пока пришлют из Рыбинска, мы не можем. А решать, что делать, надо сейчас.

Помолчали. Из приглушенного динамика доносились марши. Арефьев отпил с гримасой глоток хвойного настоя.

– Любопытно, что преподавателя в своей детской школе он назвал правильно, - проговорил Дранишников, - хотя учился в тридцать седьмом году. Не, думаю, чтобы абвер имел такую исчерпывающую информацию о Русинове.

– Давай отойдем сейчас от деталей, - сказал в раздумье Арефьев, отставляя стакан и накрывая его бумажкой, - и посмотрим в целом. Попробуем вывернуть все наизнанку и определить, кому что выгодно. Предположим, что это дезинформация, - хлопнул ладонью по листу с портретами, - те двое с Русиновым тоже неугодны фашистам и по их заданию ликвидированы его руками.
– Втянул голову в плечи, посопел.
– Ну что ж, возможно… Сложный, конечно, ход, но допустим… Далее. Русинов, опять-таки предположим, по заданию абверу переходит к нам, сообщает неизвестные нам детали функционирования школы, чем немцы очень дорожат, и, наконец, раскрывает явку, то есть по сути дела рушит агентуру. Зачем?
– посмотрел из-под очков на Дранишникова.
– Только для того, чтобы войти к нам в доверие? Но не слишком ли дорогой ценой? Кто такой Русинов? Да никто, обычный связной, пешка на шахматной доске. Отдавать за пешку тяжелую фигуру, и не одну, а несколько… Нет, увольте, не будем оглуплять немцев, не такие уж они болваны.

Дранишников молчал, теребя пустую трубку, - Арефьев не курил и не выносил табачного дыма, особенно махорочного.

– А память… Память, замечу, прехитрая штука.
– Арефьев снял очки, на переносице - красная полоска, глаза стали беспомощными.
– У меня был случай, когда я забыл имя товарища, с которым учился и довольно часто встречался. Фамилию помню, а имя забыл, хоть убей! Несколько минут мучился, вспомнил, разумеется смеялся над собой, но… И здесь ошибка в дате может быть естественной погрешностью памяти. Это возможно. Тем более что в других вещах, для нас важных, ошибок нет.

– Все равно, ошибка есть ошибка, - хмуро произнес Дранишников.

– А общее впечатление о нем у тебя какое?

– Да в общем положительное, даже, я бы сказал, хорошее.

– Оно совпадает с моим. Он готов идти?

– Готов.

– Я думаю, это беспроигрышный вариант. Хотя, безусловно, известная доля риска есть. Давай-ка, Олег Сергеевич, прикинем, чем мы рискуем…

Скрип, скрип, скрип… Русинов прошел легкий, как игрушка, мостик со львами, миновал на Малой Подьяческой дом семь, успев заметить в окне второго этажа - четвертом справа - фанеру с подтеком синей краски. Можно было идти, но останавливаться не стал, покружил с час по тихим улицам и теперь снова оказался у дома. Посветив спичкой, увидел круглый эмалированный номерок с цифрой восемьдесят восемь на филенке. Гвоздь в косяке торчал - это тоже был благоприятный знак. Тогда Русинов дернул за грибок старинного звонка-колокольчика и спросил Михаила Николаевича.

– А кто это?
– Голос глухой, вроде бы безразличный.

– Есть вести от брата, - сказал Русинов, берясь за медную ручку.

Отодвинулась тяжелая щеколда, звякнула цепочка. В щель брызнул свет керосиновой лампы.

– Неужто Семен жив?

Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти пяти с крупной головой, высокий, чернявый, по первому впечатлению похожий на грузина; лицо небритое, в оспинах.

– Выходит, жив, коли вести шлет.
– Русинов достал из кармана записную книжку, протянул марку.

Михаил Николаевич рассмотрел ее на широкой ладони, приблизив лампу; пропустил гостя в прихожую, тщательно запер дверь.

– Один?

– Скажи спасибо, что один, могло никого не быть.

– Что так? Пощипали?

– Двое остались, лежат там на льду.
– Русинов поставил автомат в угол, стащил с плеч лямки мешка: - Это гостинец.

– Не наследил?
– остановил оценивающий взгляд на Русинове Михаил Николаевич, принимая мешок. Автомат тоже взял - с глаз долой.

– Будь спокоен, учили… Ух холодрыга…

В комнате, возле холодной печурки под огромной иконой с золотым окладом и тускло чадящей на цепях лампадой, сидела довольно молодая женщина, вязала. Михаил Николаевич положил на пол мешок, сказал ей: «Нам поговорить надо». Женщина поднялась молча, бросила на диван спицы и, надев ватник, вышла.

– Когда прибыл?
– приглушенно спросил Михаил Николаевич, откинув подальше спицы, сел.

– Сегодня ночью.

– Кто с тобой был еще?

– Степан Калмыков и Кирилл Пряхин.

– Радист был?

– Был. Пряхин.

– От ты черт возьми, надо же! Не повезло, - похлопал кулаком по кулаку Михаил Николаевич.
– Радист нужен позарез, связи нет никакой. Сидим, копим, а передать как?..

– Пока готовь что есть, передам и доложу. Пришлют другого радиста.

– Это когда еще будет…

По привычке Русинов отметил, что у собеседника толстые надбровные валики, зубы, должно быть, вставные, чуть шепелявит.

– Ну, говори, что принес.

– Так.
– Русинов склонился к Михаилу Николаевичу, перешел на шепот: - Приказано передать: «Марию интересуют яблоки, по сортам. Сколько грузов прибывает за день. Где располагаются «овощные базы» для «шестерки». Количество «скороходов» и новых «невидимок». На «невидимки» обратить особое внимание: чем отличаются от старых, где укрываются…»

Михаил Николаевич кивал, слушая сосредоточенно, иногда вставлял «угу». Вдруг насторожился, подняв голову с болезненной гримасой на лице. Русинов смолк.