Напряжение
Шрифт:
– Так что в Политехнический институт пока не ходите, берегите время. Фотографию возьмете в паспортном столе, я вам сейчас дам адрес Богачева. Предъявите ее Макарычеву. Будьте внимательны, это весьма важный момент.
– Дранишников снова пососал пустую трубку.
– Бросили курить?
– поинтересовался Бенедиктов.
– Увы, нет. Все гораздо прозаичнее: кончился табак.
Бенедиктов достал свой кисет и, пересыпая махорку в ладони Дранишникова, пошутил, что наконец-то представился случай услужить ему. Вместо улыбки Дранишников нахмурился, пробурчав «благодарю»; даже в шутку он не выносил этого слова.
15. НЕУДАЧА, НО…
К вечеру повалил снег, засыпая корпуса кораблей, врытые в сугробы облупленные, почерневшие цеха. Завод казался вымершим, лишь тарахтенье движка да гулкие металлические удары на стапелях выдавали его незатухающую жизнь.
Бенедиктов прошел в дальний конец завода, где располагались пожарники. В-одноэтажном домишке, служившем мастерской и конторкой одновременно, его поджидали одиннадцать краснофлотцев - «гвардия», как называл группу замполит. Комиссар, крупный длиннолицый весельчак, был тут же, рассказывая что-то своим окающим говорком. Краснофлотцы смеялись, при появлении Бенедиктова стихли, поднялись со своих мест.
– Все готовы?
– спросил он и разрешил садиться.
– Мы-то готовы как штык, да фриц, поди, не готов: нелетная погодка-то, - высоким голосом сказал кто-то из дальнего угла.
– Полетит, никуда не денется, - ответили ему.
– Плевать хотел фриц на погоду.
– Машины ему жалеть, что ли, или летчиков…
Бенедиктов посмотрел на часы: без пяти восемнадцать. Через пять минут должен начаться налет. Точность фашистских летчиков, с которой они вылетали бомбить город, была поразительна, непонятна для русского человека, но и в какой-то степени удобна. Бенедиктов кивнул комиссару, и тот приказал без шума выходить во двор.
Оба командира потеряли счет этим вылазкам, которые, к несчастью, не приносили результата. Вражеский лазутчик, подававший ракетами сигналы самолетам, выбирал безлюдье - пустующие дома, развалины, всякий раз меняя места. Точно определить в считанные секунды, откуда стреляли, было трудно, но еще сложнее оказывалось захватить сигнальщика: после двух-трех торопливо выкинутых ракет он спешно покидал убежище и словно растворялся на улицах города. Не помогали и опросы дежурных, наблюдателей, которых становилось все меньше и меньше… «Не унывать!
– подбадривал свою уставшую и расстроенную очередной неудачей группу комиссар.
– Не сегодня, так завтра поймаем. Считай, обречен…»
Сирены взвыли ровно в восемнадцать… С юго-запада потянуло упрямо неторопливым воем груженных до предела бомбовозов. Заметались прожектора, зачастили зенитки, поднялись в воздух истребители.
– Внимание!
– подал команду комиссар, пританцовывая на месте.
Тринадцать пар глаз устремились вверх; у каждой - свой сектор. Гнусавый вой приближался, ухнул вдали взрыв, взметнулся столб пламени… И вдруг яркий зеленый комок, распаляясь, вонзился в черное, прикрытое облаками небо…
– У гидриков!..
– Дальше, за ними…
– Отставить, - крикнул комиссар, - за мной!
– И, выхватив пистолет, кинулся на улицу.
Бенедиктов, взяв на изготовку свой «ТТ», уже на бегу увидел другую ракету: без сомнения стреляли из пустого дома метеорологов.
– А ну, братишки, нажимай, нажимай, - задыхаясь, командовал комиссар.
Четырех парней он оставил снаружи, по углам дома («Не выпускать никого!») - слабое, но все же оцепление; двоих послал обшаривать подвалы; остальные, стуча сапогами по лестницам, разбежались по этажам. Заплясали пятнышки света…
– Не уйдет… Тут где-нибудь притаился, сволочь…
Здание было большое, старое, в четыре этажа. Торопясь, Бенедиктов открывал комнату за комнатой, вспарывая лучом темноту углов, заглядывая в шкафы, под пыльные диваны, столы… Никого, никаких следов…
Неожиданно кто-то позвал его нервным шепотом:
– Товарищ капитан-лейтенант, он там… За окном…
Несколько человек бросились в маленькую угловую комнату на четвертом этаже. Половина окна была распахнута настежь. Жужжа фонарями, нащупали белые пальцы, вцепившиеся в раму. Должно быть, сигнальщик, ища спасения, вынужден был вылезти на карниз и спрятаться за окном, наглухо забитым фанерой.
– Вылезай, сука!.. Сдавайся! Стреляем…
Рука, как неживая, прилипла к раме. Бенедиктов показал одному из краснофлотцев на подоконник. Тот вскочил и потащил человека на себя - показались упирающиеся ноги…
– Осторожно, не столкни, - крикнул Бенедиктов.
Но в этот момент сигнальщик пригнулся рывком, направив ракетницу на парня. Тот отпрянул, отпустил руку, и человек полетел вниз; кинувшийся Бенедиктов успел лишь скользнуть руками по сапогу…
Все застыли в оцепенении, пока снизу не донесся глухой удар тела.
– А ч-черт!
– со злостью тряхнул пистолетом Бенедиктов и побежал на улицу, сознавая, что все кончено, и слабо надеясь на чудо.
Чуда не произошло. Человек лежал ничком, метрах в трех от стены, и не шевелился; из расколотого черепа хлестала кровь, растекаясь по незатоптанному снегу.
Сбежались краснофлотцы, разглядывали мертвеца и возбужденно обсуждали, как было дело, обвиняя друг друга в неловкости, неумении схватить живым: «Это все Ярковец, держать надо было, а он…» - «Держать, держать… Сами-то чего не хватали…» Но все-таки все были довольны, что ракетчик так или иначе обезврежен.
Комиссар, расстроенный не менее Бенедиктова, помог ему перевернуть труп на спину. Лицо с густой щетиной было залито кровью и обезображено. Сдерживая брезгливость, Бенедиктов тщательно обыскал одежду. Кроме щепоти махорки и кресала, в карманах не было ничего - ни документов, ни каких-либо бумаг, ни оружия. Иного Бенедиктов и не ожидал.
– Несите в подвал, утром разберемся, - хмуро приказал он, поднимаясь и отряхивая руки и полы шинели.
Когда мертвого положили в углу холодной кочегарки и гурьбой вывалились на улицу, комиссар всех построил, пересчитал:
– Кого-то не хватает…
– Ярковца… Да вон он… Ха-ха-ха!
– Оказывается, это он с четвертого этажа саданулся!..
– Инвалид, брюхо болит…
Видимо, выждав время для эффектного появления, Ярковец вышел под общий хохот на костылях и, комически изображая убогого, на одной ноге поскакал к строю.
– Это еще что за балаган?
– посмеявшись со всеми, строгим голосом спросил комиссар.
– Отставить!
– Где взял?
– подскочил к краснофлотцу Бенедиктов.