Напряжение
Шрифт:
– Кто-то вроде по лестнице прошел… Ты сколько здесь пробудешь?
– Еще неделю.
– Крыша есть?
– Найду.
– Сегодня останешься у меня, скоро комендантский час, уйдешь утром. Постелю в соседней комнате. Там холодно, но ничего, переспишь, одеялами накроешься… Как там дела? Рассказывай. Войск много?
– Много, - сказал Русинов, - и все прибывают. Танки, артиллерия, самоходки…
– Ну, значит, в наступление скоро перейдут, слава те господи.
– Михаил Николаевич обернулся к темному, закоптелому временем образу, перекрестился.
– Скорей бы, скорей… Поцарствовали большевики, будет… Двадцать пять лет без малого… У нас тоже силы собираются, без дела не сидим, так и передай.
Он поднял на колени вещевой мешок, развязал. Пачки денег сложил в нижний ящик комода, за белье, пересыпал в свой мешок махорку; консервы, галеты, отделив небольшую часть Русинову, спрятал в буфет.
– Наговорились?
– Женщина появилась в дверях, прижимая к груди на согнутой руке мелко наколотые дощечки.
Загудел огонь в «буржуйке»; пощелкивая, быстро накалилось железо, проступили малиновые пятна.
Сидя на корточках, женщина исподволь посматривала на Русинова испытующе и недобро. Потом поднялась и, заложив руки за спину, бесцеремонно уставилась на него прищуренными глазами. У Русинова похолодело внутри.
– Ты хорошо проверил его?
– спросила она мужа.
– Мне кажется, я его видела…
– Где? Когда?
– резко повернулся к ней Михаил Николаевич.
– Вчера, возле дома энкавэдэ, у Литейного моста.
– У Литейного моста?
– угрожающе переспросил он, раздувая ноздри, и - Русинову: - Что ты там делал?
Русинов задержал дыхание, нахмурился, проговорил хладнокровно:
– У какого моста? У Литейного? У вас тут столько мостов, что, думаете, я все их знаю?
– Нет, нет, постой… Как ты к нам шел? По каким улицам?
Меньше всего Русинов предполагал, что ему придется перечислять улицы при таких обстоятельствах. Пригодились упражнения со Степаном. Его слушали с обостренным вниманием, стараясь подметить какую-нибудь неточность, но не нашли.
– Патруль тебя задерживал?
– Нет, обошлось…
– Как же ты тогда очутился на Литейном?
– Значит, никак…
Михаил Николаевич спросил жену:
– Ты точно помнишь, что это был он?
Женщина медленно расстегнула пуговицы ватника тонкими пальцами, сказала с той же неприязнью:
– Не знаю, мне показалось, что видела я его.
«Блефуют. На нервах играют, - вдруг догадался Русинов, внутри все разом расслабилось.
– Дешевка!» Сказал грубо Михаилу Николаевичу, кивнув на жену:
– Слушай, она у тебя сама не из энкавэдэ случайно? Или того?
– повертел пальцем у виска.
– Я эти штучки не люблю, запомни.
– У нас бывали случаи…
– А мне плевать на ваши случаи с высокой горы.
– Русинов встал, зевнул широко, раскинул руки.
– Устал?
– сказал примирительно Михаил Николаевич.
– Сейчас поедим чем бог послал, и отдыхать…
– У тебя найдется какая-нибудь одежонка гражданская?
В холодной, как морозильня, комнате Русинов завернулся с головой и уже засыпал, согретый водянистой овсяной кашей, рюмкой спирта, собственным дыханием и одеялами, когда что-то щелкнуло. Русинов вздрогнул, положил руку на автомат, прислушался сквозь вату мутнеющего сознания. Стук не повторился, было тихо, и он уснул, измученный испытаниями прошедшего дня.
Между тем стукнула щеколда, которую Михаил Николаевич не смог удержать, хотя и старался выйти неслышно.
В пальто и без шапки он выбрался в темень лестницы и, держась за перила, поднялся на последний этаж. Отыскал дверь (она была не заперта); касаясь пальцем стены, прошел по длинному коридору, пахнущему сыростью и нечистотами.
– Тимофей, - негромко позвал он, просунув голову в комнату и вглядываясь с брезгливостью в темноту.
– Спишь?
– А?.. Что?.. Ктой-то?
– пробормотал голос из угла, где, должно быть, стояла кровать; в другом углу тоже кто-то зашевелился, послышался слабый жалобный стон.
– Это ты, Боксер?
– Я… Выдь-ка, покурим…
Человек встал и, опираясь на костыль, заковылял к двери.
– Да оставь ты подпорку! При мне-то хоть не придуривайся.
– Не, нога болит, честно, чего мне придуриваться. Весь день ныла… Табачком разжился?
– Еще жива?
– кивнул в сторону комнаты Михаил Николаевич.
– Кончается… Уже в дерьме по уши, я ее не трогаю. Живучая, карга, все ее подружки давно подохли, а эта тянет…
Опершись задом о стол в кухне, продуваемой насквозь, Михаил Николаевич сказал:
– Подставляй руки, - и высыпал пригоршню махорки. (Тимофей понюхал ее, крякнул, проговорив: «Лады!») Я вот зачем пришел…
– Покурить… Ты же говорил, Боксер, что все, амба!
– Я вот зачем пришел, - повторил настойчиво Михаил Николаевич, словно не слыша, и ударил по ладони пачкой сотенных, - тут ко мне дружок один наведался. Завтра утром уйдет, в семь, так вот пойдешь за ним, посмотришь, что будет делать, с кем говорить… Потом расскажешь. Но чтобы он ни-ни…
– Я думал, опять что-нибудь мокрое… - зажал деньги в кулаке Тимофей.
– Только вот как с работой?..
– Скажешь, нога заболела… Что с тебя возьмешь?
– А если увидят на улице?
– Скажешь, в госпиталь шел.
– В госпиталь… Почему не в свой?
– У тебя свой врач есть, который тебе операцию делал, к нему и шел, в госпиталь. Усек?
– Лады, - опять сказал Тимофей, сворачивая самокрутку.
Михаил Николаевич тоже свернул, чиркнул спичкой и, оберегая огонь в сложенных чашечкой руках, поднес к лицу Тимофея. Лицо было интеллигентное, с прямым носом и пустыми бесстрастными глазами; скрюченные пальцы - ногти крупные, обломанные - сжимали самокрутку; на фаланге среднего пальца синий наколотый якорек с обрывком каната.
– Завтра вечером выйдешь посигналить…
– Нет, Боксер, хватит, посигналил, больше не пойду. Уговор был? У меня тоже шкура, чай, не казенная.
В наступившей тишине Михаил Николаевич медленно и весомо постучал по столу.
– Болтай меньше. Пойдешь… Думаешь, мокрое дело все забыли? Могу кой-кому напомнить.
Тимофей задышал тяжело, тихо сказал, с ненавистью:
– Сволочь же ты, Боксер…
– Поосторожней… Пойдешь туда же…
– В ту квартиру нельзя, засада может быть.