Чтение онлайн

76] Я сыграла тысячи партий в шашки и хорошо набила руку в этой игре, не потому, что искусно играю, а потому, что неведомым образом угадываю будущий ход своего противника. Запах какао и яичницы навсегда остался у меня в ноздрях. Я обычно “барабанила” — как это называлось — популярные песни на пианино в читальном зале, пока мне до смерти не надоедало слушать, как мужчины горланят “Совсем как плющ прильну к тебе” или “Стая анютиных глазок глазки проказливо строят” — популярные тогда песни. У мужчин, однако, были собственные варианты слов этих песен, которые я изо всех сил пыталась не слышать, чтобы не пришлось вмешиваться. Я часами играла гимны на фисгармонии, выучив их чуть ли не наизусть. У меня в то время было отличное меццо сопрано, звучное и великолепно поставленное. Я потеряла его из-за пения в накуренных комнатах. Подозреваю, что я продавала больше пачек сигарет, чем табачный магазин. Я вдохновенно аккомпанировала пению гимнов на каждом собрании. Солдаты не утруждают себя учтивостью, и я вскорости уловила, что когда они требуют “цыплячий гимн”, они имеют в виду гимн “Грешный, я лечу к фонтану”, а “чадо во чреве” — это гимн со строчкой “Неиссякаема матери нежность к чаду, носимому ею во чреве”. Мы пользовались сборником гимнов Муди и Сэнки, достоинством которого являются действительно славные, живые мелодии, хотя в литературном, поэтическом отношении он просто ужасен.

Помню, как-то вечером в Чакрате я объявила гимн “Когда сойдёмся у реки”, где нас уверяют, что как только мы это сделаем, мы будем счастливы навеки. При этому я громко пошутила насчёт не слишком удачной рифмы слов “river” (река) и “forever” (навеки). Подняв глаза, я увидела в дальней части комнаты генерала с адъютантом и свитой, прибывших инспектировать дом и посмотреть, чем 77] мы занимаемся. Они с недоумением разглядывали довольно легкомысленную в религиозном отношении молодую особу в белом платье с синим шарфом, ничуть не напоминающую проповедника, которого они себе рисовали. Хочу отметить, что, общаясь со мной, офицеры различных полков всегда проявляли безграничную любезность, и в моей жизни были моменты (они уже далеко позади) действительно наполненные нелепым тщеславием, когда я выходила из церкви после службы и меня приветствовали офицеры и рядовые. Трепет, который я тогда испытывала, помнится до сих пор.

Жизнь моя за эти годы моего формирования протекала почти исключительно среди мужчин. Нередко я целыми неделями не общалась ни с одной женщиной, помимо своей сотрудницы и очередной компаньонки. Я по сей день искренне считаю, что не разбираюсь в женском уме. Это, конечно, обобщение, и оно, как всякое обобщение, не совсем верно. У меня есть подруги, я им предана, но, как правило, предпочитаю мужской ум. При общении с мужчиной могут время от времени случаться серьёзные осложнения, но женщина непрестанно доставляет вам массу пустячных, мелких осложнений, а мне не нравится, когда меня так беспокоят. Полагаю, я не феминистка, но знаю: если женщина по-настоящему умеет мыслить, она может добраться до вершины древа.

Утро я обычно посвящала штудированию Библии, поскольку проводила в среднем пятнадцать собраний в неделю, занималась текущей корреспонденцией, совещаниями с управляющими, а ещё ломала себе голову, корпя над отчётами, потому как никогда не разбиралась в цифрах. Мы обеспечивали питанием пять-шесть сотен мужчин в каждой кофейной ежевечерне, а это означало солидные объёмы закупок и продаж. Послеполуденное время проводилось в госпиталях, по большей части в палатах, где не хватало женщин-сиделок, в которых всегда была острая нужда. Я ходила по просторным военным госпиталям, от одного бунгало к другому, доверху нагруженная газетами, брошюрами и книгами. Сейчас припоминаю 78] только две брошюры. Одна называлась “Отчего пчела ужалила маму” (я так этого и не выяснила), а другая — “Простые беседы с простыми людьми”, и я всегда удивлялась, а почему непростых людей не привлекли к беседам.

Я приобрела широкую известность в госпиталях, и капелланы всех конфессий постоянно посылали за мной, прося посидеть с умирающим юношей, и если я ничем не могла помочь, то просто позволяла держать себя за руку. Одно важное обстоятельство я усвоила, сидя с умирающими и наблюдая их уход на ту сторону, а именно: природа или Бог заботится в это время о человеке, и он обычно умирает совершенно бесстрашно, а зачастую и очень радуясь. Или ещё бывает, что он находится в коме и ничего физически не сознаёт. Только двое из тех, при чьей смерти я присутствовала, вели себя иначе. Один, в Лукноу, умер, проклиная Бога и свою мать и браня жизнь, другой скончался от ужасной формы бешенства. Смерть не так страшна, когда вы встречаете её лицом к лицу. Она часто казалась мне добрым другом, и у меня никогда не было ни малейшего чувства, будто что-то реальное, или жизненное, приходит к концу. Я ничего не знала о психических изысканиях или о Законе Перевоплощения, тем не менее даже в те ортодоксальные времена была уверена, что это — вопрос перехода к другой работе. Подсознательно я никогда не верила в ад, в который многим людям, с точки зрения христианских ортодоксов, предстояло отправиться.

Я не собираюсь рассуждать о смерти, но хотела бы привести определения смерти, всегда казавшиеся мне подходящими. Смерть — это “касание Души, непереносимое для тела”; это зов божественности, которым нельзя пренебречь; это голос внутренней Духовной Индивидуальности, взывающий: возвратись на время в свой центр, или источник, и поразмышляй о пережитом и усвоенном, пока не придёт момент возвращения на землю для другого цикла обучения, продвижения и духовного обогащения.

79] Итак, ритм и интерес к работе захватили меня, и я любила каждую её минуту несмотря на то, что никогда не обладала хорошим здоровьем и страдала от невыносимых головных болей, которые покушались на целые дни уложить меня в постель. Но я всегда умудрялась подняться и делать, что надо. К возникающим проблемам (как уже упоминалось) я была совершенно не подготовлена, а некоторые из них были весьма трагичными. У меня было так мало реального жизненного опыта, что, принимая решение, я вовсе не была уверена, что оно лучшее или правильное. На меня сваливались дела, улаживать которые мне было бы тяжело даже сегодня. Однажды ко мне явился убийца, только что застреливший своего дружка, и мне пришлось передать его в руки правосудия, когда пришла полиция и попросила его выдать. В другой раз один из наших управляющих сбежал из дома со всеми деньгами, и я целую ночь гналась за ним по железной дороге. Притом прошу заметить, что это случилось не в мой рабочий день и поведение моё действительно было совершенно возмутительным в глазах таких особ, как г-жа Грунди.*

Однажды утром в Лукноу я проснулась с сильнейшим ощущением, что мне надо немедленно отправиться в Мирут. У меня был пропуск на бесплатный проезд в вагоне первого класса по железным дорогам Индийского полуострова, и я имела возможность ездить по всей северной Индии. Моя сотрудница пыталась отговорить меня от поездки, но я чувствовала, что должна ехать. По прибытии в Мирут выяснилось, что одного из управляющих хватил солнечный удар, он стукнулся головой о балку и сошёл с ума. Его молодая жена и ребёнок были убиты горем. У него развилась мания самоубийства, и доктор предупредил, что дело может кончиться смертью. Мы с женой присматривали за ним десять дней, пока я не устроила ему переезд в Великобританию, где он в конце концов выздоровел.

Другой управляющий впал в депрессию и стал угрожать самоубийством. Я понаблюдала за ним и, пресытившись его нескончаемыми 80] угрозами, принесла кухонный резак и попросила его прекратить болтовню и выполнить свою угрозу. Увидев резак, он испугался, и тогда я протянула ему билет в Англию. Эти мужчины не выдержали климата, одиночества и общей неустроенности быта в Индии в ту пору. Мы тогда плохо разбирались в психологии, и мало что делалось для того, чтобы помочь им уладить свои психологические проблемы. Это лишь некоторые из ситуаций, с которыми я сталкивалась и совладать с которыми была отнюдь не готова. Именно беспрерывный поток подобных инцидентов под конец сломил меня. Одновременно было и много хорошего. Я успешно привлекала мужчин в Солдатские дома, удерживая их от посещения злачных мест. Я обычно приписывала это своему большому духовному могуществу и красноречию на сцене. Сейчас думаю, это объяснялось тем, что я была молода, жизнерадостна и не имела конкурентов. Мужчинам больше не с кем было поговорить, за исключением леди в Солдатских домах. Полагаю также, что у меня хорошо получалось передавать свою симпатию к ним, — а она у меня была.

Я трижды возвращалась в Англию за время проживания в Индии, и всякий раз долгое трёхнедельное морское путешествие явно шло на пользу моему здоровью. Я прирождённая морячка и в море чувствую себя как дома. Как-то я провела в Великобритании три недели, из них одну в Ирландии, другую в Шотландии, а третью в Англии, после чего отплыла обратно в Индию. Даже не знаю, сколько дней и месяцев я провела в океане. Я потеряла счёт своим переездам через Атлантику.

Всё это время я неуклонно и усиленно проповедовала религию старого образца. Я оставалась ужасно ортодоксальной или — если использовать более современный термин — бездумной фундаменталисткой, потому как никакой фундаменталист не пользуется своим 81] умом. У меня было много споров с либерально мыслящими солдатами и офицерами, но я с догматическим упрямством цеплялась за доктринерское представление, что никто не спасётся и не попадёт на небеса, если не поверит, что Иисус умер за его грехи, дабы умиротворить рассерженного Бога, или не обратится, то есть не покается в своих грехах и не откажется от всего, что любит делать. И он уже не должен пить, играть в карты, ругаться и ходить в театр, ну и, разумеется, не должен иметь дела с женщинами. А если он не изменит таким образом свою жизнь, он после смерти неизбежно отправится в ад, где будет вечно гореть в озере огненном, горящем серою. Однако мало-помалу в ум мой стали закрадываться сомнения, и три эпизода из моей жизни стали всё лучше осмысливаться. Они не давали мне покоя и под конец вынудили меня изменить своё отношение к Богу и к проблеме вечного спасения. Позвольте их описать, и вы увидите, как нарастало во мне смятение.

Много лет назад, когда я была ещё в подростковом возрасте, у моей тёти в Шотландии была повариха по имени Джесси Дункан. Мы были закадычными друзьями ещё с тех пор, когда я маленькой девочкой прибегала к ней в кухню за припасённым для меня куском пирога. Днём она была просто старшей прислугой, вставала, когда я входила в кухню, никогда не сидела в моём присутствии, говорила только когда к ней обращались, и вела себя со мной совершенно безупречно, как и со всеми остальными. Однако по вечерам после работы, когда я ложилась в кровать, она обычно приходила ко мне, садилась на краешек кровати, и мы говорили до бесконечности. Она была примерной христианкой. Она любила меня и с большим интересом наблюдала за моим становлением. Она была моим близким другом, но обращалась со мной строго, когда считала, что обстоятельства требуют того. Если ей не нравилось, как я себя веду, она говорила мне об этом. Если до неё доходили сведения о моём дурном поведении вне дома, она тоже мне об этом 82] говорила. И если она была мною довольна, она тоже говорила об этом. Не думаю, чтобы многие в Америке понимали или представляли себе тип дружбы и взаимоотношений, который может существовать между представителями так называемых высших классов и их старыми слугами. Это настоящая дружба и глубокая привязанность с обеих сторон.

Однажды вечером Джесси поднялась ко мне наверх. Я в тот день выступала на евангельском собрании в небольшом деревенском зале и считала, что вела себя просто великолепно. Я была страшно довольна собой. Джесси была там вместе с остальными слугами и, как оказалось, отнеслась к моему выступлению весьма критически, без всякого одобрения. Когда мы обсуждали собрание, она вдруг наклонилась, взяла меня за плечи и, мягко встряхнув, чтобы подчеркнуть свои слова, произнесла: “Когда-нибудь вы узнаете, мисс Алиса, что в Священном Граде двенадцать врат и каждый человек в мире проходит через те или иные из них. Все встречаются на торжище, но не все входят через ваши врата”. Мне было тогда невдомёк, о чём она говорит, а она проявила довольно мудрости, не сказав больше ни слова. Я навсегда запомнила её слова. Она дала мне один из первых уроков расширения кругозора и постижения безграничности Божьей любви и готовности Бога встречать Свой народ. Она не знала, что её слова услышат тысячи людей на моих публичных лекциях.