Чтение онлайн

Следующий урок был преподан мне в Индии. Я приехала в Умбаллу, чтобы открыть там Солдатский дом, и взяла с собой своего старого личного носильщика, местного уроженца по имени Бугалу. Возможно, я неточно передаю его имя, но это несущественно. Думаю, он по-настоящему любил меня. Он был престарелым джентльменом с длинной белой бородой, и никогда никому не позволял делать что-нибудь для меня, если сам был поблизости; он смотрел за мной самым тщательным образом, повсюду со мной ездил, убирал мою комнату и приносил завтрак.

83] Я стояла на веранде нашей квартиры в Умбалле, глядя на дорогу и на нескончаемые толпы, потоки индийцев — индусов, мусульман, афганцев, сикхов, гуркхов, раджпутов, бабу,* джайнов. Тут были мужчины, женщины и дети, непрерывно сновавшие по дороге. Они молча брели — откуда-то приходя, куда-то направляясь, о чём-то думая, — имя им было легион. Вдруг старый Бугалу подошёл, положил мне руку на плечо (чего индийский слуга никогда себе не позволит) и слегка меня встряхнул, чтобы привлечь моё внимание. Затем он сказал на своём забавном английском языке: “Мисси Баба, слушай. Миллионы людей здесь. Миллионы всегда, задолго до того, как пришли вы, англичане. Тот же Бог любит меня, что и тебя”. Я часто спрашивала себя, кто он такой, и не использовал ли его мой Учитель К.Х., чтобы разбить во мне скорлупу формализма. Старый носильщик выглядел и действовал как святой и вероятно был учеником. Снова я столкнулась с проблемой, перед которой меня поставила Джесси Дункан — с проблемой любви Бога. Что сделал Бог с миллионами людей во всём мире на протяжении веков до прихода Христа? Неужели все они после смерти не спаслись и попали в ад? Мне был известен тот избитый аргумент, что Христос три дня, пока тело Его лежало в гробу, “проповедовал духам в темнице”, то есть в аду, но это не казалось мне справедливым. Почему им выпал лишь один маленький трёхдневный шанс после тысяч лет в аду, только потому, что им случилось жить до прихода Христа? Итак, вы видите, что постепенно подобные внутренние вопросы начинали тревожить мой духовный слух.

Еще один эпизод произошёл в Кветте. Я вбила себе в голову, что мне совершенно необходимо для моего спокойствия и блага солдат провести беседу об аде. За все годы работы проповедником 84] я никогда не касалась этой темы. Я обходила эту проблему. Я уклонялась от неё. Я никогда не объявляла, что ад существует и что я в него верю. Я была совсем не уверена насчёт ада. Единственное, в чём я была уверена, так это в том, что я спасена и меня туда не отправят. Безусловно, если он существует, то о нём следует говорить, особенно потому, что Бог использует ад довольно часто, чтобы ввергать туда неугодных людей. Итак, я решила почитать об аде, вознамерясь узнать о нём как можно больше. Я изучала этот предмет целый месяц, в частности, прочла труды одного мрачного теолога — Джонатана Эдвардса. Известно ли вам, как отвратительны некоторые его проповеди? Они прямо-таки зверские и выявляют его садистский характер. Например, в одном месте, говоря о детях, умерших некрещёными, он называет их “гадёнышами”, поджаривающимися до хрустящего состояния в адском огне. Теперь это показалось мне явно несправедливым. Они ведь не просили, чтобы их родили; они по малолетству ничего не знали об Иисусе, — за что же им поджариваться до хрустящего состояния целую вечность? Итак, начинённая мыслями об аде, полыхая соответствующей информацией и забыв, что никто ещё не возвращался из ада, чтобы подтвердить или опровергнуть эту информацию, я в тот вечер поднялась на трибуну перед пятью сотнями мужчин, приготовившись ужаснуть их небесным судом.

Дело было в огромной комнате с высокими французскими окнами, выходящими в розовый сад, и розы были в полном цвету. Я разглагольствовала, громогласно увещевала, объясняла и подчёркивала собравшимся их суровую перспективу. Я была захвачена своим предметом; я забыла обо всём на свете, рассказывая об аде. Через полчаса я вдруг заметила, что моей публики нет. Один за другим солдаты ускользнули через французские окна. Видимо, они слушали, сколько могли выдержать, а потом удирали в розарий, смеясь 85] над глупой дурочкой. Осталась лишь горстка религиозно настроенных солдат (товарищи непочтительно обзывали их “библейскими болтунами”). Они были завсегдатаями молитвенных собраний и сидели молча, флегматично и вежливо ожидая, когда я доберусь до конца. Когда всё закончилось и я кое-как доползла до финиша, ко мне подошёл сержант и, с сочувствием глядя на меня, сказал: “Да, мисс, когда вы говорите правду, мы готовы сидеть и слушать всё, что вы скажете, — вы знаете это, но если вы начнёте рассказывать небылицы, большинство из нас поднимутся и уйдут. Что и произошло”. Это был суровый, беспощадный урок, хотя я его в то время не поняла. Я верила, что Библия учит существованию ада, и вдруг почувствовала, как все мои ценности померкли. Если учение об аде неверно, то что же ещё ошибочно?

Эти три эпизода ввергли мой ум в самые бурные сомнения и в конце способствовали нервному срыву. Заблуждаюсь ли я сейчас? Неужели мне надо учиться чему-то ещё? Есть ли иные точки зрения, могущие оказаться правильными? Я знала: есть множество прекрасных людей, думающих не так, как я, и до сих пор я только сожалела о них. Является ли Бог таким, каким я Его себе представляю, а если Он (ужасная мысль) такой, каким я Его себе представляю, и если я действительно понимаю Бога и знаю, чего Он хочет, может ли Он вообще быть Богом, — ведь (раз я Его понимаю) Ему должна быть присуща такая же ограниченность, как и мне самой? Существует ли ад, и если да, то почему Бог посылает туда кого бы то ни было, если это такое неприятное место, а Он — Бог любви? Я знала, что я не могла бы этого делать. Я знала, что сказала бы людям: “Ну, если вы не верите в Меня, это очень плохо, потому что Я действительно заслуживаю веры, но Я не могу и не буду наказывать вас лишь за это. Может статься, что вы не можете с собой ничего поделать, может, вы не слышали обо Мне, а может, слышали обо Мне много лжи”. Почему я должна быть добрее Бога? Разве я 86] знаю о любви больше, чем Он? А если я действительно знаю о любви больше, как же тогда Бог может быть Богом, если даже я выше Его в некоторых отношениях? Знаю ли я, что делаю? Как я могу учить дальше? И так далее и тому подобное. Начала обнаруживаться перемена в моей точке зрения и в моей позиции. Меня всё больше мучили сомнения, приведшие в итоге к фундаментальным переменам в моей жизни. Я вся извелась и стала плохо спать. Я не могла ясно мыслить и не решалась ни к кому обратиться.

В 1906 году я стала физически сдавать. Мои всегдашние головные боли усилились, и я была вымотана до предела. Три обстоятельства были повинны в моей издёрганности. Во-первых, я взвалила на свои плечи ответственность, непомерную для своих лет; во-вторых, я перенесла острый психический срыв. Вину за все катастрофы и трудности в работе я брала на себя. Мне ещё предстояло усвоить урок: единственная настоящая неудача — это, оказавшись битым, потерять способность продолжать своё дело. А больше всего меня беспокоило то, что устои моей внутренней жизни начали рушиться. Я сделала опорой всей своей жизни слова Св. Павла: “Ибо я знаю, в Кого уверовал, и уверен, что Он силен сохранить залог мой на оный день”. Но я уже не была убеждена в судном дне; я совершенно не понимала, какой именно залог я вверила Христу; я впала в сомнения относительно всего, в чём была уверена. Единственное, в чём я никогда не сомневалась и в чём была изначально убеждена — это факт существования Самого Христа. Я поистине знаю Того, в Кого уверовала. Этот факт выдержал проверку временем и основан уже не на вере, а на знании. Христос ЕСТЬ. Он — “Учитель Учителей и Наставник ангелов и людей”.

Но если не считать этого единственного нерушимого факта, все 87] ментальные устои моей жизни и моё отношение к шаблонной теологии моих сотрудниц были потрясены до самого основания. Потрясение длилось до 1915 года. К несчастью для себя, — вот третье объяснение моего физического срыва — я впервые в жизни влюбилась. Это был унтер-офицер, служивший в гусарском полку. Я много раз воображала себя влюблённой. Хорошо помню, как майор одного полка (ныне он известный генерал) хотел на мне жениться. Это было забавнейшее время. На одной индийской станции я заболела корью и была помещена среди амбулаторных больных в местном госпитале с английскими докторами. Мне поставили диагноз — корь, и изолировали в коттедже на территории госпиталя вместе с моим носильщиком, который спал ночью у двери. У меня не могло бы быть более безупречного компаньона. Три доктора и майор коротали вечера у меня, и я как сейчас вижу нас сидящими за столом с масляной лампой, потому что дело было зимой: доктор Х., вытянув ноги к камину, читает газету, другой доктор играет с майором в шахматы, а я, вся в пятнах, прилежно вышиваю. Майор был в конце концов похищен у меня маленькой гувернанткой, у которой не было особенных достоинств, а один из докторов несколько лет питал ко мне безнадёжную любовь. Он даже последовал за мной домой из Индии в Шотландию — к моему ужасу и смятению и к удивлению семьи, которая никак не могла взять в толк, отчего он так мною увлёкся. Были и другие заинтересованные мужчины, но я ни разу ещё не была увлечена, пока не встретила Уолтера Эванса.

Он был удивительно хорош собой, обладал блестящим умом, был высокообразован и стал усердным новообращённым благодаря моей душеспасительной деятельности. Не будь у меня той работы, какой я занималась, у нас не было бы никаких проблем, кроме финансовой, но возникшая трудность состояла в том, что леди, 88] работавшие в Солдатских домах мисс Сэндс, обычно имели аристократическое происхождение, так что возможность или вероятность брака между ними и солдатами была начисто исключена. Данному положению дел способствовала стройная кастовая система в Великобритании. Аристократы не должны были, не могли, да обычно и не имели любовных отношений с людьми не их круга. Поэтому проблема была не только моей личной — ведь Уолтер Эванс по своему социальному положению не был мне ровней, — но я также наносила ущерб работе, создавая почти неразрешимые трудности для своих сотрудниц. Я совсем потеряла голову. Я чувствовала себя изменницей. Сердце толкало меня в одном направлении, голова же заявляла самое решительное “нет”, и я была такой слабой и больной, что не могла собраться с мыслями.

Я терпеть не могу рассказывать об этом периоде моей жизни, и мне неприятно ворошить то, что произошло в течение нескольких следующих лет. Я была приучена к сдержанности, исполненной достоинства; работа в Солдатских домах мисс Сэндс научила меня не распространяться о себе. Так или иначе, я не люблю обсуждать себя, особенно такие эпизоды, как наши отношения с Уолтером Эвансом. Слишком много времени за прошедшие двадцать лет уходило у меня на выслушивание исповедей озабоченных и удручённых людей. Я изумлялась интимным подробностям, которые мне сообщали, по-видимому, с большим наслаждением. Я никогда не понимала такого послабления правил в отношении информации личного характера, — отсюда трудность, с которой я сталкиваюсь при написании автобиографии.

Как-то жаркой ночью в Лукноу я не могла уснуть. Я бродила по комнате, чувствуя себя совершенно одинокой. Вышла на широкую веранду, увитую цветущими бугенвиллеями, но не нашла там ничего, кроме москитов. Вернулась в комнату и остановилась у своего туалетного столика. Внезапно комнату озарил широкий луч яркого света, и со мной заговорил голос Учителя, посетившего меня, 89] когда мне было пятнадцать лет. Я не видела Его на сей раз, просто стояла посреди комнаты и слушала Его. Он сказал, чтобы я не поддавалась недолжному беспокойству, что я нахожусь под наблюдением и делаю то, что Он от меня хочет. Сообщил, что всё распланировано и что работа моей жизни, о которой Он раньше говорил, начнётся, но так, что я этого не замечу. Он не предложил никаких решений моих проблем и не сказал, как действовать. Учителя никогда этого не делают. Они никогда не говорят ученику, что делать, куда отправиться, как совладать с ситуацией, какой бы вздор ни несли о Них благонравные, исполненные добрых намерений фанатики. Учитель — занятой деятель, Его работа — управление миром. Он никогда не тратит времени на то, чтобы изрекать милые банальности людям совершенно заурядным, обладающим ничтожным влиянием и не развившим способность служить. Я отмечаю это потому, что бытующее представление сбивает с толку множество очень достойных людей и его необходимо развенчать. Мы учимся быть Учителями, устраняя собственные проблемы, исправляя свои ошибки, беря на себя часть бремени человечества и забывая о самих себе. Учитель не утешал меня той ночью, не делал никаких комплиментов, не изрекал приятных банальностей. Он только сказал: работа должна продолжаться. Не забывай об этом. Поддерживай свою готовность к работе. Не позволяй обстоятельствам вводить тебя в заблуждение.

Надо отдать должное Уолтеру Эвансу: он вел себя безупречно. Он оценил ситуацию и сделал всё возможное, чтобы держаться в тени и облегчить моё положение. С наступлением жары я отправилась в Раникет с мисс Шофилд, там-то всё между мной и Уолтер Эвансом и раскрылось. То лето оказалось нелёгким. Мы открыли новый Дом, а я всё время была выбита из колеи. Уолтер Эванс прибыл со своим полком, и (поскольку полк был кавалерийским) он со своими товарищами взялся усовершенствовать мои навыки 90] верховой езды. Мисс Шофилд видела, что происходит. Мы с ней были очень близки, и я была счастлива иметь такую подругу. Она отлично меня знала и полностью мне доверяла. Однажды, когда сезон подходил к концу и муссоны стихли, она сказала мне, что дом надлежит через неделю закрыть и она оставляет меня одну, чтобы это сделать; между тем она знала, что здесь Уолтер Эванс и я буду в доме совсем одна. За день до отъезда из Раникета я послала за Уолтером Эвансом и сообщила ему, что наши отношения невозможны, что я никогда его больше не увижу, что это означает разлуку отныне и навсегда. Он принял моё решение к сведению, и я вернулась в долину.