Чтение онлайн

Долина была большой, овальной, каменистой, окружена со всех сторон высокими горами. Люди, собравшиеся в долине, были обращены лицом к востоку, к узкому проходу, похожему на горлышко бутылки в конце долины. Прямо перед эти воронкообразным проходом лежал громадный камень, возвышавшийяся над долиной как большой стол, а на нём стояла хрустальная чаша, на вид трёх футов в диаметре. Чаша была наполнена водой. Впереди толпы перед камнем стояли три Фигуры. Они составляли треугольник, в вершине которого, как мне, к моему удивлению, показалось, стоял Христос. Ожидавшая толпа, похоже, находилась в непрестанном движении, образуя при движении великие, хорошо знакомые символы: крест в различных модификациях, круг с точкой в центре, пятиконечную звезду и различные переплетающиеся треугольники. Всё это походило на торжественный ритмичный танец, очень медленный и величественный, но совершенно беззвучный. Внезапно три Фигуры 40] перед камнем протянули руки к небу. Толпа застыла в неподвижности. Над узким концом долины в небе показалась Фигура, парящая над толпой и медленно приближающаяся к камню. Я каким-то субъективным особенным образом узнала в ней Будду. У меня появилось ощущение понимания происходящего. Я знала, что присутствие Будды отнюдь не умаляет нашего Христа. Я поймала проблеск единства и Плана, исполнению которого навек отдались Христос, Будда и все Учителя. Я впервые, пусть слабо и неясно, осознала единство всякого проявления, что всё сущее — материальный мир, духовная сфера, устремляющийся ученик, эволюционирующее животное и красоты растительного и минерального царства — составляет единое божественное живое целое, движущееся к проявлению славы Господа. Я уловила — пусть смутно, — что человеческие существа нуждаются и в Христе, и в Будде, и во всех Членах планетной Иерархии, и что некоторые события и происшествия гораздо важнее для прогресса расы, чем те, что зарегистрированы историей. Я осталась в недоумении, потому что (в то время) для меня язычники были язычниками, а я была христианкой. В уме моём зародились глубокие, фундаментальные сомнения. Моя жизнь с тех пор (и по сей день) освещается знанием об Учителях и о субъективных событиях на внутренних духовных планах и в мире смысла, являющихся частью самой жизни, по-видимому, наиболее важной частью. Как смогла я совместить всё это со своей ограниченной теологией и своими буднями — не знаю.

Говорят, глубочайшие, самые интимные духовные переживания никогда не следует обсуждать или излагать. Это фундаментально верно, и никакой истинно “переживающий” нисколько не заинтересован в подобном обсуждении. Чем глубже и ярче переживание, тем меньше искушение о нём рассказывать. Лишь начинающие, держа в уме некое теоретическое, воображаемое событие, притязают 41] на такие переживания. Но я намеренно изложила два упомянутых субъективных события (да было ли первое из них субъективным?), потому что людям, имеющим вес в обществе, известным своими благоразумием и здравомыслием, пора добавить свои свидетельства к свидетельствам часто дискредитируемых мистиков и оккультистов. У меня репутация разумной, нормальной женщины, успешного администратора и писателя, и я хочу подкрепить своими знанием и убеждённостью свидетельства многих на протяжении веков.

Всё это время я посвящала себя добропорядочным занятиям. Я была рьяной сотрудницей ХСЖМ. Присутствовала на собраниях руководителей этой организации (закрывавших глаза на мою юность), поскольку моя тётя была президентом. Много времени тратила на визиты в знатные дома, где меня хорошо принимали, потому что я Алиса Ла Троуб-Бейтман, и где я боролась за души своих современников, пытаясь их “спасти”. Я очень хорошо “спасала” души, но сейчас спрашиваю себя — с точки зрения житейской мудрости — не “спасались” ли они столь стремительно для того, чтобы избавиться от меня, — такой напористой и ревностной я была. В то же время мистическая направленность моей жизни неуклонно углублялась: Христос для меня был вездесущей реальностью. Я имела обыкновение бродить в вересковых полях в Шотландии, прогуливаться в одиночестве в апельсиновых рощах Ментоны, в Южной Франции, или по холмам Монтрё, на Женевском озере, пытаясь ощутить Бога. Я лежала на спине в поле или под скалой, вслушиваясь в тишину вокруг и пытаясь услышать Голос — когда стихала многоголосица в природе и внутри меня. Я знала: за всем, что можно видеть и осязать, стоит Нечто, что нельзя увидеть, но можно ощутить; оно более реально и поистине более существенно, чем всё осязаемое. Я была воспитана в вере в Бога Трансцендентного, находящегося за пределами сотворённого Им мира, непостижимого, непредсказуемого, подчас жестокого (судя 42] по Ветхому Завету), любящего только тех, кто Его распознаёт и признаёт, и убивающего Своего единственного Сына, чтобы люди наподобие меня могли спастись, а не погибли навсегда. Втайне я осуждала такое представление о любящем Боге, но автоматически принимала его. Но Он был далекий, чужой и недостижимый.

Однако все время что-то во мне смутно и неопределимо тянулось к Богу Имманентному, к Богу внутри всех форм, к Богу, Которого можно встретить повсюду, соприкоснуться и реально узнать, Который поистине любит всё сущее — хорошее и дурное, — и понимает всех с их ограниченностью и затруднениями. Этот Бог вовсе не то устрашающее, ужасное Божество, которому христианская церковь, как я знаю, поклоняется. Однако, с точки зрения теологии такого Бога нет. А есть только Бог, требующий Своего ублажения, ревниво отстаивающий Свои права, способный умертвить единственного Сына для исполнения какой-то нелогичной схемы спасения человечества, далеко не такой добрый к Своим чадам, как обычный родитель. Все такие мысли я отбрасывала от себя как нечестивые и зловредные, но они тонко, исподволь, подтачивали меня. Однако Христос всегда был рядом. Я знала Его: Он боролся и сострадал людям; Он принял страдания, чтобы спасти их, но, похоже, был совершенно не в состоянии спасти их в целом, поэтому вынужден стоять в стороне и смотреть, как они идут в ад. Я не формулировала всё это отчетливо в то время; сама я была “спасена” и счастлива, что “спасена”. Я упорно трудилась, “спасая” других, и считала: очень плохо, что Бог создал ад, хотя естественно допускала, что Он знает, что делает, да и — в любом случае — ни один истинный христианин не сомневается в Боге, он просто принимает то, что, как ему говорят, является Божьей волей, и ничего тут не поделаешь.

Таковы были мои духовные убеждения и образ мыслей. 43] С мирской точки зрения всё тоже было не просто. Мы с сестрой так и не вышли замуж, несмотря на возможности, завидное окружение и широкие личные контакты. Думаю, наши дяди и тёти испытали большое облегчение, когда мы достигли совершеннолетия, вышли из под опеки Суда лорд-канцлера и были предоставлены самим себе. Фактически я достигла совершеннолетия, когда моей младшей сестре исполнился двадцать один год.

Тогда и начался для нас новый жизненный цикл. Каждая пошла своей собственной дорогой. Оказалось, наши интересы прямо противоположны, и между нами пролегла первая трещина. Моя сестра решила получить степень по медицине и после нескольких месяцев подготовки поступила в Эдинбургский университет, где сделала блестящую карьеру. Что касается меня, я в то время не знала, чем заняться. Я получила исключительно хорошее классическое образование; бегло говорила по-французски и немного по-итальянски; у меня было довольно денег, чтобы комфортабельно устроиться в то сравнительно недорогое время. Я твёрдо верила в Христа, ибо разве не была я одной из избранных? Я верила в счастье на небесах для тех, кто думает так же, как я, и в ад для тех, кто так не думает, хотя старалась не слишком думать о них после того, как сделала всё возможное для спасения их души. Я действительно глубоко знала Библию, хорошо разбиралась в одежде, отлично выглядела и была удручающе, поразительно невежественна в том, что касается жизни. Мне не рассказывали абсолютно ничего о жизненных процессах, что приводило время от время к крупным разочарованиям; в то же время меня, похоже, любопытнейшим образом “защищали” в той своеобразной, необычной работе, какую я избрала в своем следующем жизненном цикле: от двадцати одного до двадцати восьми лет. Я вела совершенно защищённую жизнь, никуда не отправлялась без компаньонки, родственницы или служанки. Я была такой наивной, что почему-то была, по-видимому, в полной безопасности.

44] Один забавный инцидент, случившийся со мной в девятнадцать лет, иллюстрирует сказанное. Я отправилась погостить в один именитый английский дом, взяв с собой служанку. Разумеется, я не стану уточнять название и место. Я была единственной персоной в большой компании, не имевшей титула. В первую же ночь я заметила, что моя служанка готовит себе ночлег в маленькой гостиной по соседству с моей спальней, а когда выразила удивление, она заявила, что не собирается оставлять меня одну, нравится мне это или нет. Я ничего не поняла, как не понимала по большей части и разговоры за столом. Убеждена, что гостям я смертельно надоела; они считали меня круглой идиоткой. Намёки и остроты заставляли меня теряться в догадках и чувствовать себя дурой. Единственным моим утешением было то, что я хорошо одета, элегантна и умею танцевать. Спустя два дня утром после завтрака один очень известный человек — очаровательный, обворожительный, красивый, но с неважной репутацией — попросил разрешения поговорить со мной. Мы пошли в так называемую красную гостиную, и, когда остались одни, он заявил: “Я сказал хозяйке, что вы уезжаете сегодня утром на поезде в 10.30; прибудет экипаж, чтобы забрать вас на станцию, а служанка ваша уже получила приказание паковать вещи”. Я спросила, что, ради всего святого, я натворила. Он похлопал меня по плечу и ответил: “Приведу два факта. Первый: вы портите удовольствие большинству здесь присутствующих, кроме меня, потому что постоянно выглядите озадаченной и шокированной. Второй: вы не выглядите шокированной тогда, когда иногда это требуется. Вот это действительно серьёзно. Я решил, что по-другому вы не можете и надо бы о вас позаботиться”. Я уехала, как он и рассчитывал, не зная, чувствовать ли себя польщенной или уязвленной. Однако 45] этот эпизод показывает не только глупость и невежество девушек моего класса в те викторианские времена, но и тот факт, что некоторые беспутные люди очень любезны и проявляют понимание.

Имея такое происхождение и такую оснащённость, преисполнившись твёрдой решимости спасать погибшие души, я стала делать то, что считала полезным. Намереваясь, однако, быть свободной несмотря ни на что.

46] Так закончилась беззаботная, сравнительно безответственная и лёгкая пора моей жизни. Она длилась двадцать два года и была единственным периодом во всей моей жизни, когда у меня были семья, видное происхождение, престиж и вытекающая из них безопасность. Мне хорошо жилось, я знакомилась с множеством людей, много путешествовала. Бессчётное число раз пересекала Ла-Манш туда и обратно. К счастью, я замечательно чувствую себя на море и люблю его, каким бы бурным оно ни было. Личных подруг не помню, за исключением одной; с ней мы до сих пор дружим и переписываемся. Мы познакомились в Швейцарии и вместе научились шить ирландские кружева. Я всегда гордилась этим достижением, особенно тем, что однажды продала два ярда оборок по тридцать долларов за ярд в пользу Церковно-миссионерского общества, потому что в то время не нуждалась в деньгах.

Но пришло время, когда я ощутила потребность приносить какую-то пользу миру, оправдывая своё существование. В те дни я выражала это побуждение в словах: “Иисус ходил, благотворя”, и я, как Его последовательница, должна была делать то же. Поэтому я принялась яростно и фанатически “благотворить”. Я стала проповедником в британской армии.

Оглядываясь назад на время, когда я работала проповедником в британских войсках, я сознаю, что это была самая счастливая, самая приятная пора во всей моей жизни. Я себе нравилась, и мне нравилось всё, связанное со мной. Я делала то, что хочется, и весьма в этом преуспевала. Меня ничто в мире не заботило, и (помимо избранной сферы деятельности) я не несла никакой ответственности. Но я понимаю, что это был важный цикл в моей жизни, 47] полностью изменивший мои установки. То, что со мной происходило, тогда не осознавалось, хотя имели место большие внутренние перемены. Просто я была настолько экстравертивной в своём мышлении и своей деятельности, что оставалась в сравнительном неведении. Я безвозвратно порвала с семьёй, поставив точку на жизни светской девушки.

Когда я говорю “безвозвратно порвала”, я не имею в виду, что прекратила всякие отношения. Я всегда поддерживала контакты со своей семьёй с того времени и до сих пор, но пути наши совершенно разошлись, интересы наши были и остаются весьма разными, а отношения между нами просто дружеские, а не родственные. В общем, я думаю, у меня была более интересная и волнующая жизнь, чем у них. Я никогда не ощущала, что кровные узы многое значат. Почему люди должны любить друг друга и цепляться друг за друга оттого, что — к счастью или несчастью — им случилось иметь общих предков? Это не кажется разумным, и, я думаю, приводит к массе неприятностей. Прекрасно, если родственные отношения сочетаются с дружескими, но для меня дружба, общие интересы и сходное отношение к жизни значат гораздо больше, чем кровные узы. Я хочу, чтобы дочери любили меня за то, что я их друг, доказала свою дружбу и достойна любви. Я не ожидаю от них доверия и любви только потому, что я их мать. Я лично люблю их из-за них самих, а не потому, что они мои дети. Я считаю, что, когда отпадает нужда в физической заботе о маленьких детях, родителям лучше культивировать дружеские отношения.

Я была абсолютно уверена (каким чудесным и восхитительно наивным видится мне это сегодня!) во всём — в Боге, доктрине, своей способности действовать, несомненности своего знания и непогрешимости любого своего совета. У меня на всё был ответ, 48] и я точно знала, что делать. В то время я относилась к жизни и обстоятельствам с уверенностью человека совершенно неопытного, и моим ответом на любую проблему, панацеей от всякого недуга всегда был ответ на вопрос: “Что сделал бы в подобных обстоятельствах Иисус?” Решив, что именно Он сделал бы (удивительно, как я могла это знать?), я прямо это и делала, или советовала другим следовать данному правилу. В то же самое время, подспудно и неявно, у меня стали возникать вопросы, хоть я и отказывалась на них отвечать, и под моей уверенностью и догматизмом назревали большие перемены. Я знаю, что в этот период сделала шаг вперёд по Пути. Медленно, не регистрируя этого своим сознанием мозга, я переходила от покорности авторитету к накоплению опыта и от узкой теологической веры (в боговдохновенность Писаний и в интерпретации той школы религиозных воззрений, к которой я принадлежала) к определённому несомненному знанию духовных истин, о которых свидетельствовали мистики всех времён и за которые многие из них пострадали и умерли.

В конечном счете, я обнаружила, что владею знанием, выдержавшим проверку временем и испытаниями — в отличие от моих прежних верований. Это то знание, которое открывает мне, неотступно и непрерывно, как много, как ещё очень много мне нужно знать. Реальное знание никогда не является статичным; это только дверь, открывающая доступ к ещё более широким горизонтам мудрости, достижения и понимания. Это процесс живого роста. Знание должно вести от одного раскрытия к другому — как если бы вы взобрались на горный пик и, едва достигнув вершины, вдруг увидели перед собой страну обетованную, куда неизбежно придется отправиться, а дальше (за этой страной, вдалеке) проступает другой пик, за которым ещё более широкие просторы.