Чтение онлайн

Шаг. Не туда. Верёвочный мост над пропастью ходит подо мной из стороны в сторону, как качели, только качели ходят в направлении твоего движения, а мостик поперёк. Поэтому так трудно удержать равновесие, как канатоходцу: голова неподвижна, бёдра раскачиваются со средней амплитудой, а ноги, как перевёрнутый метроном, рисуют дугу максимально.

Какие глупости приходят мне в голову! Если метроном перевернуть, он не будет работать, потому что в нём работает не завод, не пружина – но и она тоже, но главное не в ней, главное в земле, в силе тяжести, в том загадочном переходе потенциальной энергии в кинетическую.

Теперь мы ползём по болотам: они примыкают к подножию гор. Густые зловонные болота. Здесь нет и подобия дорог. Кислый запах разложения. Каждый раз преодолеваешь отвращение, когда ставишь ногу. Под ногами пируют блестящие жуки, полированные, как живые пули с насечками, – никогда не видела таких крупных. Могильщики и крупноглавы с шипами на груди. Ничего не боятся, не складывают лапки, не стесняются.

Почва тёмно-серого цвета с нежной, влажной поверхностью, как живая, дышит сероводородом и взрывается пузырями. На краю грязевого кратера копошатся желтоватые крупные гофрированные черноголовые личинки. Красные с чёрным самцы-могильщики работают членистыми лапками и серпообразными челюстями – прокладывают дорогу своей паре к месту пиршества – какая любовь! Любовники, учуявшие запах разлагающейся плоти, в раже самопожертвования отрыгивают пищеварительный сок на гниющее мясо, чтобы их драгоценным личинкам было легче поедать полупереваренные мёртвые ткани.

Древесные муравьи, улитки, скорпионовы мухи окружили шведский стол.

По островкам суши раскиданы грибы, похожие на варёную, чуть сморщенную морковку с варёными же яйцами, которые лопнут изнутри и оттуда вылезет следующий фаллос.

Насекомые, привлеченные запахом помёта драконов, разносят споры таких же падальщиков-растений: цветущие деревья, над ними тучи мух, пьяных от аромата тухлятины.

Чуть подальше – гигантский цветок пеликана, как тонкий пласт полупротухшего мяса, разверзнутый гигантским зевом, мешок-ловушка для падальщиков. Пожиратель пожирателей падали. Многоступенчатый падальщик, убийца убийц, пахнущий падалью, – чем же ещё может он пахнуть?

Рядом – лилия мёртвой лошади, горячее, соблазняющее мух нежно-фиолетовое, с чёрными волосками, вывернутое наизнанку лоно с воткнутым в него волосатым, в палец толщиною пестиком.

Меня до сих пор тошнит от запаха болот.

Чем хуже запах, тем меньше людей.

Чем меньше дорог, тем меньше дозоров. Здесь никого нет. Поэтому мы здесь. Здесь приют преступников. Сюда-то мне и надо.

Я так стремилась сюда, что пришлось обратиться к Кёртису, которого я не видела лет десять точно, а может, и больше, и не вспоминала о его существовании с тех пор, как мы были в рейде.

Только в горах можно чувствовать себя свободным. Здесь всегда обретались тёмные личности, у каждого встречного здесь красная метка, ну, или оранжевая, а нормальные люди с жёлтыми, зелёными и голубыми не рисковали: появиться здесь с живой меткой означало дискредитировать себя в глазах власти и получить по возвращении новую степень опасности. Если б не это, то первый, кто организовал сюда платные экскурсии, обогатился бы. Если бы не Сопротивление.

Запах здесь – полная противоположность видам. Роскошные виды. Фиолетовое, почти чёрное небо даже днём, яркие, крупные, с кулак звёзды – с равнины таких не видно: мешает насыщенная парами атмосфера, а здесь, в горах, воздух разрежен, и свет звёзд пронзает твои глаза и проникает прямо в душу, и насколько кругом красивые виды, настолько же здесь воняет, воняет так, что привыкнуть невозможно, из-за драконов. Вонючие твари.

Подвесная дорога лепится к склону горы. Правда, склон – это очень условно: он почти вертикален, по нему взбирается вверх цепочка деревянных настилов, они обматывают гору по спирали, поднимаясь к вершине. Похоже на сооружение сумасшедшего паука. Да ещё брызги в лицо. Кислые, ледяные. По стене течёт субстанция вроде рассола. Слева пропасть. Справа стена, почти вертикальная стена базальта; прочная – в ней через каждые пятнадцать метров вбиты кованые, почерневшие от времени крючья, на них, как колыбели на канатах, подвешены доски. По ним качаясь, ползу я; только бы не рванул ветер – тогда мои качели разобьются о стену или перевернётся доска, и я полечу в пропасть.

Стены скользкие и воняют. У драконов, как у птиц, содержимое кишечника и мочевого пузыря открывается в клоаку – понятно, что у таких крупных животных помёта до фига и от него не спасают настилы.

Я упорно ползу на четвереньках. Кёртис пока идёт как человек, но мне уже всё равно, я ползу по спирали за шагом шаг, за доской доска, поднимаюсь всё выше. У меня тяжёлый рюкзак. В нём запрещённые пятнадцать килограммов биологического материала, как у нас это называется. Но, слава императору, здесь нет патрулей. Здесь нет трупоискателей, нет газоанализаторов, которые понатыканы в городах через каждые сто метров.

До вечера мы должны добраться к уступу, переночуем на нём и ещё через три часа пути окажемся в приюте. Самом сердце Сопротивления.

Неделю назад я нашла Кёртиса. Он не хотел меня брать, но я так плакала, так просила, что он сказал:

– Я не знал, что ты такая настырная!

Я скромно потупилась. Когда я чего-то хочу, я этого добиваюсь.

– Кёртис, я знаю тебя давно! Возьми меня в приют! Мне очень надо!

– Нет.

– Кёртис, мы шесть лет сидели на занятиях по двенадцать часов в день за исключением дисциплин, разделявших нас по полу!

– Нет, – повторил он.

– Кёртис, я познакомила тебя с моей подругой!

– Нет, – отрезал он,

– Она же твоя жена!

– Нет, – сказал он, – уже нет, не жена.

– Я не знала, извини.

У меня остался последний шанс.

– Кёртис, – сказала я, понимая, что поступаю подло и даже если он согласится, то я потеряю его навсегда, но мне очень надо! Я мысленно закрыла глаза и прыгнула с моста.

– Кёртис, – сказала я противным, мерзким (самой тошно) голосом, – ты помнишь, как ты плакал у меня на плече и я дала тебе свой носовой платок?

Было немного не так, но во мне осталась капля благородства и я пощадила его самолюбие.

– Хорошо, – сказал Кёртис, не глядя на меня.

– Как мы поедем? Полетим? Билеты сколько стоят?

– Не беспокойся, – сказал он, – я повезу тебя сам.

Я хотела обнять его, но замерла на полдороге, потому что то наше последнее объятие стояло у нас перед глазами. Он сделал вид, что не заметил моего движения, резко повернулся и убежал от меня как от чумы. Я потеряла его навсегда, но сделала то, что хотела. Мне надо! Я отдам за это жизнь…

Я знаю Кёртиса со времён студенческих отрядов «отдачи долгов». Я была с ним в одном отряде, он ведущим, я его замом. Всего шестнадцать человек. Тогда мы ни в чём не сомневались. Делали всё как надо. Это сейчас я перелезла баррикады и нахожусь с другой стороны. Противоположной. Была активисткой, а стала преступницей. Кёртис переметнулся ещё десять лет назад, а я только год как. Именно после того похода он исчез, не доучившись два курса. Работы ему было не найти, и он прекрасно это знал. После ухода из института получил красный код и скрылся, а то бы прямиком в тюрьму. У меня стал оранжевый. Сейчас, когда я пошла в горы, у меня тоже уйдёт в красные тона. Когда-то был салатовый, потом двинулся через жёлтый, оранжевый. Будет и красный – как без него? Есть городская легенда, что бывает ещё фиолетовый. Мне кажется, это уже не просто побивание камнями или арест, как с красным, а гораздо хуже – любой патруль, ночной или дневной, может открыть огонь. Я такого не видела, но мать говорила, что после объединения Севера и Юга совсем юной она выступала на стадионе в честь императора и несла штандарт с двурогой луной. Каким-то образом на трибуне оказалась девушка с фиолетовым кодом на спине. Точнее, в районе седьмого шейного позвонка у неё было фиолетовое облако. Моя юная мама видела, как уничтожили ту девушку. В толпе и трудно, и легко скрываться – может, она думала, что среди людей она будет неуязвима, но ей не повезло.