Чтение онлайн

Дверь открылась, и вошла другая медсестра. Такер уставился на татуировки у нее на руках.

– Кажется, кто-то заказывал обезболивающее, – сказала она.

– А то как же.

– Руку! – сказала медсестра, беря шприц и ампулу.

– Мне обещали поставить капельницу.

– Долго устанавливать. А вам, полагаю, хочется побыстрее.

– Это вы верно догадались, – усмехнулся Такер. Он долго и удовлетворенно выдохнул. – Хреновый денек выдался, это я вам точно скажу.

– Вот как? Что стряслось?

– А вы не слышали?

– Я только что заступила на дежурство, – медсестра покачала головой.

– Ну так слушайте. Меня захватил в заложники один больной дятел.

– Правда?

– Точно. Я вырвался от него, хорошенько его отметелив. Ему повезло, что он остался жив… Ой!

– Извините. Вены у вас трудно найти.

Такер почувствовал, как маслянистая жидкость теплом разливается по руке, медленно поднимаясь к плечу. У него закружилась голова, но внезапное ощущение полета, что ему так нравилось в обезболивающих, не приходило.

– Вы точно ввели мне достаточную дозу?

– В чем дело, вы ничего не чувствуете?

– Ощущения какие-то другие.

Медсестра пододвинула к койке табурет и села.

– Это очень интересный препарат. Будешь все чувствовать, останешься в полном сознании, однако твои мышцы не будут тебе повиноваться.

– Что?

Вздохнув, медсестра взглянула ему в глаза.

– Такер, ты меня не узнаёшь? Совсем не помнишь?

– А должен?

– А что, если бы мне было четырнадцать лет и я была бы в рубашке в белую и розовую клетку? Тогда ты меня узнал бы?

– Ммм, послушайте, мне как-то не по себе… Наверное, нужно вызвать врача.

Медсестра встала.

– Какое-то время все врачи будут заняты.

Такер раскрыл рот, но почувствовал, что не может произнести ни слова.

– О да, говорить ты не сможешь. Вероятно, так оно и лучше. Говорить буду я; что думаешь на этот счет?

Достав телефон, медсестра вывела на экран изображение. Это была картина. Та самая, которую ставил перед ним тот псих в подвале.

Такер попытался сопротивляться, схватить медсестру, спрыгнуть с кровати, закричать… однако тело ему не повиновалось.

– Ты держал меня в том подвале несколько месяцев. Держал ли ты так долго каких-либо других девочек? Я думала об этом каждый день. Знала, что рано или поздно ты меня убьешь, и это, пожалуй, было самым страшным. Ты возвращался, а я думала: «Сегодня последний день. Сегодня я умру». – Выдохнув, медсестра подошла к раковине и достала из карманов халата инструменты: скальпели, резиновые жгуты, иглу размером с перочинный нож.

– Я собираюсь удалить тебе внутренние органы, Такер. Один за другим. Все это время ты будешь оставаться в живых, потому что сердце я оставлю напоследок. Зашью тебе рот, а вот глаза оставлю открытыми. Хочу, чтобы ты все видел. Чтобы ты смотрел, как я это делаю. Затем, перед тем как вырезать тебе сердце, зашью и глаза. Но и после того, как я вырежу тебе сердце, твой мозг еще будет жить шесть минут. В течение шести минут я доставлю тебе столько боли и мучений, сколько по твоей милости довелось вытерпеть всем этим девочкам. И пока я буду это делать, ты не сможешь ни пошевелиться, ни крикнуть. Не могу представить себе более страшную смерть, а ты?

Такер снова попытался крикнуть, однако ничего не произошло. Глаза горели, потому что он не мог моргнуть, и единственным движением оставались вздымание и опускание грудной клетки и ток крови по венам и артериям. Такер никогда не чувствовал свое тело таким. Никогда не обращал внимания на то, как громко стучит его сердце.

Медсестра взяла скальпель.

– Ты готов? Ну что ж, тогда приступим!

В пять утра Болдуину позвонил Янг. Он перезвонил Гаррету, и тот рассказал ему о случившемся.

– Это ужасно, Кейсон. Я ничего подобного не видел.

Болдуин натянул джинсы и спортивную куртку. До больницы ему было ехать час.

У входа в приемное отделение толпились несколько полицейских в форме. Гаррет стоял в коридоре. Не сказав ни слова, он провел Болдуина в палату.

Там уже работали криминалисты. Один из них, фотограф, вышел в коридор – бледный, как полотно, лицо покрыто бисеринками пота. Казалось, его вот-вот стошнит. Болдуин шагнул в палату – и застыл на месте.

Кровь повсюду. На полу, на стенах и даже на потолке. Тело Такера Фарра лежало на койке – гротескная карикатура на то, что когда-то было человеческим существом. Все его внутренние органы были аккуратно разложены на столике перед раковиной. Глаза и рот туго зашиты толстыми нитками. Значительная часть кожи удалена, грудь вскрыта, ребра широко раздвинуты.

Четвертая картина.

– Похоже, наш художник завершил свою серию, – пробормотал Гаррет. – Отправляюсь к Чансу. Вытрясу, кто его сообщник.

Болдуин не мог оторвать взгляд от тела. Оно казалось не настоящим, скорее экспонатом из музея ужасов. Пластик, резина и краска.

– В этом нет необходимости. Кажется, я знаю, кто это сделал.

– Кто?

Болдуин вспомнил свой последний разговор с Ярдли, ее категорический отказ сказать ему, куда она едет и почему это так срочно. Она надеялась перехватить Ривер до того, как та скроется.

– Теперь это уже не имеет значения, – Болдуин покачал головой, по-прежнему глядя на труп. – Мы ее уже не найдем.

Болдуин сидел в своей машине на стоянке перед федеральным зданием, держа в руке фотографию Хармони. Девочка улыбалась, и он гадал, о чем она думала в тот момент. Была ли ее улыбка естественной, или же ей пришлось притворяться, поскольку она знала, что потом будет вынуждена вернуться домой к Такеру, и не могла заставить себя улыбнуться искренне.

Увидев начальника отделения Янга, бегущего по дорожке, петляющей по парку, Кейсон положил фотографию на соседнее сиденье и вышел из машины. Янг заметил его не сразу, но, увидев, остановился и обернулся. На синем спортивном костюме темнели пятна пота на шее и под мышками, он тяжело дышал.

– Что-то стряслось? – спросил Янг.

Засунув руки в карманы, Болдуин посмотрел на детскую площадку с резвящейся детворой.

– Хочу перейти в отдел преступлений против детей.

– Что?

– Если хотите, переводите меня из отдела психологии преступлений. Но чтобы больше никаких дурацких заданий. Хочу заниматься преступлениями против детей.

Янг смерил его взглядом.

– За каким чертом тебе это нужно? По своей воле этим никто не занимается, просто кто-то должен это делать. А ты сам суешь шею в петлю.