Чтение онлайн

Но читатель, который ожидает здесь найти примеры чиновничьей тупости, давления на художника и проч., будет удивлен — единственный, кто всерьез противостоял Тарковскому в этом замысле, был Станислав Лем, которому очень не понравился первый вариант сценария (письма Лема — на хорошем русском, хотя и с незначительными грамматическими ошибками, — тоже приведены). Чиновники вполне адекватны, а коллеги (в том числе Сергей Бондарчук и Марлен Хуциев) понимающи, толерантны и профессиональны. Большая часть замечаний действительно по делу, что пошло фильму на пользу и отсекло лишние линии и рыхловатости (хотя и приводится в протоколе обсуждения трогательное замечание какого-то чиновника, мол, слишком много философии, что лично ему непонятно и скучно). Что самое интересное — идеология, пафос «светлого будущего», присутствовавший в первых вариантах, по мере продвижения сценария и фильма постепенно исчезал и в конце концов исчез совсем. Чудеса какие-то. Впрочем, такие чудеса порою случаются с по-настоящему талантливыми и увлеченными людьми…

Единственный недостаток — отсутствие в книге корпуса иллюстративных материалов, но тогда, полагаю, цена на нее была бы запредельной.

Рустам Святославович Кац. История советской фантастики. СПб., Издательский центр «Гуманитарная Академия», 2013, 220 стр.

Третье (первые два стали библиографической редкостью) издание монографии, которую можно было бы назвать «альтернативным литературоведением» (по аналогии с «альтернативной историей», опирающейся на формулу «что было бы, если…»). Автор, впрочем, уверяет в предисловии, что было еще и самое-самое первое, (М., ИНИОН, 1986, с грифом «ДСП»), но автору, как мы увидим позже, особо доверять не рекомендуется. Дело в том, что в своем труде он предлагает нам вариант советской литературы, в которой роль основного идеологического мейнстрима играла бы фантастика (на деле именно фантастика как направление больше всего претерпела от властной цензуры). Этот вариант «альтернативной литературы», по версии автора устраивавший вождей молодого государства гораздо больше, чем «опасный» реализм, — слишком правдивое зеркало — и объявляется «самой партийной из всех литератур», с соответствующими малоприятными идеологами-конъюнктурщиками, мучениками, заседаниями, интригами, плагиаторами, новаторами, диссидентами (альманах «Лунариум» вместо альманаха «Метрополь») и т. п. (социалистический реализм, сугубо советское изобретение, оказался, по Кацу, все же недостаточно фантастичен). Одновременно Луна объявляется высокой целью победившего социализма, и зэки в сталинских лагерях строят космодромы и полигоны для испытания «лунных двигателей».

Впервые опубликованная ровно 20 лет назад, эта книга, с ее великолепной имитацией стиля модного тогда «популярного литературоведения», ввела в заблуждение не одного доверчивого читателя. Сейчас, однако, всем известно, что под несколько оксюморонными именем-отчеством-фамилией скрывается саратовский писатель и литературный критик Роман Арбитман, большой придумщик и возмутитель спокойствия. Ему, в частности, принадлежит «фэйковое», в ЖЗЛ-овском стиле жизнеописание второго Президента РФ (зовут президента, понятно, Роман Арбитман), а также «Взгляд на современную русскую литературу» — сборник литературно-критических рецензий, написанных исключительно на основании заголовков современных романов, — не читать же их, в самом деле!

Самое тут, пожалуй, интересное — совершенная убедительность шизофренической картины, созданной автором; если предположить (в силу какой-либо фантастической причины, скажем, падения метеорита с последующим уничтожением архивов, или просто в силу удаленности от информационных ресурсов), что у читателя ничего, кроме этой книжки да обрывочных реальных материалов из истории литературы (или просто истории) СССР ХХ века не окажется, подделку вполне можно счесть за подлинник; тут важен собственно стиль изложения, дискурс и некоторая добавка реальных фамилий и фактов, что как бы подкрепляет подделку, легитимизирует ее. Так, видимо (следите за руками!), и создается огромное количество вброшенных манипуляторами в массовое сознание информационных конструктов.

Минус — наряду с реальными, но приписанными несуществующим книгам иллюстрациями и обложками, фотографиями Уэллса, Д. Гранина и т. п. имеют место оснащенные фотографиями американских киноактеров биографии вымышленных писателей. Мне кажется, тут скорее подошли бы состаренные, «состиленные» фотографии своего же брата фантаста, нынешних звезд фэндома. Хотя чтобы согласиться на такую игру, надо обладать известной долей пофигизма и чувством юмора, а фантасты, во всяком случае некоторые, — люди обидчивые…

Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты. Роман. Перевод с немецкого Татьяны Баскаковой. СПб., «Издательство Ивана Лимбаха», 2011, 792 стр.

Роман, первый русский перевод которого полностью уничтожен в 1937 году. Единственное упоминание, согласно предуведомлению Т. Баскаковой, можно найти в статье П. Винокурова «О некоторых методах вражеской работы в печати» (1937) — «Иногда враждебные теории и теорийки протаскиваются в печать под прикрытием романтики и „научной” фантастики…» (Р. Арбитман — см. выше — имитирует и пародирует именно этот стиль). Судьба первого переводчика и даже имя его — неизвестны, и именно ему посвятила свой труд Т. Баскакова. Вторая попытка оказалась более счастливой — шорт-лист премии «Мастер» 2012 в номинации «Прозаический перевод».

Не удивительно — труд адовый. Отсутствие запятой в заглавии романа вовсе не ошибка, да и в самом 800-страничном тексте встречаются уж вовсе крышесносные конструкции («То был отголосок крика звериных и человеческих орд, бежавших от огненной стены, которая надвигалась с Урала: тысячи людей с Азовского и Мертвого морей, стиснутых в единую толпу; тех казаков киргизов славян, крестьян и женщин, которые смотрели на иссиня-черную поверхность моря — пока мигрирующие полчища мелких тварей вырывали землю у них из-под ног, а за их спиной, треща-пламенея, катилась, придвигаясь все ближе, огненная стена»). Уже по одной этой фразе понятно, что размах поистине планетарный, — цивилизации воздвигаются и рушатся, сменяя друг друга, войны выжигают целые континенты, технический прогресс приводит к вырождению и бунтам, амбициозный замысел превратить Гренландию в цветущий сад — к рождению чудовищных полиморфных гигантов, пожирающих страны и континенты, мертвецы встают из могил, а люди превращаются в упырей и сросшихся чудовищ… Все это перемежается историями отдельных людей — безумцев, революционеров, одержимых правителей, маньяков, святых и страдальцев… Немецкий экспрессионист, социалист и визионер Дёблин, выпустивший этот роман в 1924 году, специально ради него изучал биологию, минералогию, петрографию, географию, картографию — а заодно и разрабатывал новую даже для самого себя стилистику («старые стихотворные формы кажутся мне неприемлемыми. Нужно отказаться от всякого принуждения, самому ничего не хотеть, и допускать все») и подход («Потом еще — женщины. <…> Они просто не казались мне заслуживающими внимания <…> женщины стерилизуют эпическое повествование. <…> Им нужно выбить ядовитые зубы: для начала расколошматить все, что есть в них сладенького, мелочно-склочного, пикантного. Тогда останется настоящая женщина. Уже не „оригинальная штучка” <…> а простое элементарное животное, еще одна порода человека — человек-женщина. Задумайтесь, женщина занимается и другими вещами помимо того, что она, как выродившиеся женщины „любит” <…> она, как и любой мужчина, ест, пьет, болеет, бывает злой или одомашненной». Действительно — самые яркие, активные и противоречивые персонажи романа (романа ли?) Дёблина — женщины — великие развратницы, великие прагматички, святые и мученицы…

Единственное, с чем можно сопоставить этот совершенно беспрецедентный по масштабу, замыслу и исполнению текст, — это не меньшего охвата (хотя и меньшего объема) труд современника Дёблина, Олафа Стэплдона: романы (опять же — романы ли? скорее, трактаты) «Последние и первые люди» (1930) и «Создатель звезд» (1937). Здесь с тем же размахом, пусть и другим, беспристрастным и сдержанным языком, изложена история человечества будущего — со всеми взлетами и падениями, вплоть до трагического и величавого конца, и история разума всей вселенной — от Большого взрыва до угасания последних звезд (в русском переводе оба романа под одной обложкой в первый и, кажется, последний раз выходили в 2005 году). Англичанин, пацифист Стэплдон был санитаром на полях Первой мировой, во время которой Дёблин по странному совпадению работал военврачом — не новым ли для всего человечества опытом массовых гекатомб (плюс тонкая нервная организация авторов), и объясняются масштабные, планетарные картины катаклизмов далекого будущего?

Чарльз Кинг. Одесса. Величие и смерть города грез. Перевод с английского О. Кириченко. М., «Издательство Ольги Морозовой», 2013, 336 стр.

Одесса — как и Питер, проект, и, как любой искусственный конструкт, поддается мифологизации (то есть упрощению) гораздо легче, чем образование естественное, — так ли мифологичны, скажем, Москва или Киев? Однако одесский миф, в отличие от питерского, существует сейчас в упрощенном, экспортном варианте: литературоцентричный город, породивший знаменитую «одесскую плеяду»; город со своим сочным и смачным языком; город, «фонтанирующий» (фонтан — вообще частотное слово одесского мифа) юмором и жизнелюбием, город патриотов, в Москве, «в диаспоре», организовавших — и активно пестующих — свой собственный клуб. Именно этот факт — равно как и то, что клуб этот несколько вычурно называется «Одеколон» (если я скажу, что пошловато и претенциозно, одесситы на меня обидятся), в значительной степени характеризует Одессу, ее «замкнутость на себя» и в то же время демонстративность. Неудивительно, что книга американского журналиста Чарльза Кинга посвящена не столько Одессе как таковой, сколько Одессе как мифу, Одессе как проекту, да и название соответствующее. Нерадостное.

Одесса призвана была стать своеобразным полюсом Санкт-Петербургу — южными морскими воротами «на пустом месте», многонациональным торговым вольным городом. Мечта столь яркая и достойная, что человек, принявший ее из охладевших рук наемника-авантюриста (на вершине своей карьеры адмирала) Дерибаса, сумевшего убедить Екатерину «построить с нуля свой собственный город», — гонимый у себя на родине роялист дюк (герцог) де Ришелье, получив должность градоначальника, воплотил мечту предшественника (покинул свой пост Ришелье, как утверждают современники, увозя в карете небольшой кожаный саквояж да пару смен белья. Надо же!). Одессу строили «честные авантюристы», и строили хорошо. Проект многонационального европейского торгового города постепенно воплощался в жизнь, Одесса стала городом-портом, приютом изгнанников и предприимчивых людей. А «когда есть спрос на зерно, дела идут отлично», — говаривал дюк де Ришелье.

Что же случилось с блестящим проектом? Почему мечта о будущем обернулась грезой о былом? Именно потому, что ее удалось реализовать, — пишет Кинг.

Стремление стать «настоящим» торговым городом привело к тому, что «…к середине Х1Х века Одесса <…> была городом, состоявшим из <…> весьма уязвимых мещан. <…> При такой массе приезжающих и уезжающих иностранцев <…> Одесса созрела для целой индустрии жульничества, надувательства и взяточничества. <…> Именно мещане составили фундамент для процветания наглого воровства, и те же мещане <…> оказались любителями читать, слушать и рассказывать истории о <…> подвигах. <…> Масса репортажей по следам преступлений мощным потоком наводнила и солидную, и желтую печать <…> истинное зло коренилось в честолюбии — в ничтожных, примитивных, скороспелых, безответственных поступках, выдаваемых за доблесть, достойную подражания. <…> „Опытный, проницательный обманщик и манипулятор, изворотливый, изобретательный, орущий, склонный к преувеличениям болтун” — такими словами <…> Владимир Жаботинский охарактеризовал типичного одессита». Нелестная характеристика. С тех пор слава Одессы как мультикультурного и вообще культурного города (активно поддерживающаяся патриотами) сосуществует со славой Одессы как города «щикарных» бандитов и жуликов (как ни странно, эта репутация тоже превратилась в бренд).