Чтение онлайн

Но когда преображенная Ростила, окутанная светлыми распущенными волосами, вплыла в избу с подносом в руках, то наибольшее потрясение выказал отнюдь не Харальд, для которого, как раз, старались, а папа-кожевенник, жена папы-кожевенника, и двое братьев, тоже кожевенников, находившихся в тот момент в избе. Харальд слегка поклонился девице, взял с подноса чарку медовухи, не спеша пригубил ее. Невозмутимо. А папа-кожевенник выронил из рук все кожевенные инструменты, которые разлетелись в разные стороны. Его супруга выронила из рук горшок, к счастью пустой, который раскололся с не меньшим шумом. Ростилины братья ничего не выронили, просто замерли с открытыми ртами. Харальд вернул чарку на поднос, медленно снял с пальца одно из серебряных колечек, глядя в глаза девице, опустил его в чарочку и улыбнулся, оценив по степени потрясения родных качество предыдущей игры своей «невесты». Девица скромно потупила светлые глазки.

Тогда все домочадцы пришли в себя и уставились… Куда? На Любаву они во все глаза уставились. Как по команде повернули головы и смотрели на нее так, что ей захотелось проверить, не позеленела ли она, или не почернела даже.

— Пойдем, Любава, я пришел за тобой, — все так же невозмутимо произнес Харальд. — До скорого свидания, уважаемые хозяева.

Любава молча поклонилась, вышла за порог, немного отошла от дома и только потом неудержимо рассмеялась, припомнив незабываемые выражения лиц славного кожевенника и его славной кожевенной семейки. Смеялась она так заразительно, что даже Харальд невольно улыбнулся. Полностью смысл увиденной картины, над которой она так беззаботно смеялась, дошел до новгородки только через несколько дней. А пока Любава, отсмеявшись, переключилась на решение следующего вопроса. С чего начать обучение Сольмира греческому языку.

Он пришел тем же вечером, нетерпеливый, весь в предвкушении предстоящих занятий.

— Вот что я хочу тебе сказать, — смущенно начала его учительница. — В Новгородской земле учат греческий в основном по богослужебным христианским книгам. Помнишь, ты говорил о целом мире, открывающемся знающему греческий язык? Но этот мир сейчас христианский. Понимаешь?

Сольмир кивнул с серьезным видом.

— Поэтому если кто здесь узнает о наших занятиях, нас попросту убьют.

— Конечно, если узнают, Любава, то нам не жить. Но не только потому, что греческий сейчас учат по христианским книгам. Ревнители традиций не принимают на дух письменность вообще. Не так давно и в Новгородской земле были сказители. Теперь их у вас нет. Вы едете к нам, учиться. Мы не совсем дураки, мы заметили. Как только народ становится грамотным, в нем исчезают сказители.

— И все же ты хочешь учиться грамоте, ты, сказитель?

— Да! — твердо ответил Сольмир. — Так всегда бывает. Чтобы увидеть новое, нужно оставить старое позади. Я согласен принести в жертву то, что я умею сейчас. Я не просто хочу, я мечтаю о новых знаниях. И если я откажусь от этой мечты, то в моей жизни никогда не будет настоящей радости.

Впечатленная его горячностью, Любава молчала.

— Но ты не бойся, никому и в голову не придет, заподозрить нас в изучении греческого языка, — внезапно усмехнулся ее ученик. — Подозрительность муромцев твердо прицеплена к их желудку и тому, что пониже пояса, как и их желания. Уж и не знаю, что должно случиться, чтобы их души расширились до того понимания, которого ты боишься.

— Тогда смотри, — Любава пододвинула к нему одну из выдолбленных и заполненных воском дощечек. — Ты сказал, что помнишь алфавит. Рисуй, что помнишь.

Сольмир ушел поздней ночью, уставший и слегка опьяневший от заполнившего его душу счастья.

Следующим вечером он снова пришел, и через день тоже. А в Муромле снова начались гуляния. На этот раз угощал город кожевенник Нежата, дочка которого чудесным образом исцелилась и даже обручилась с варягом — новгородцем. Любава отлично понимала жителей славного города. С поздней весны все лето и начало осени они работали с рассвета и до заката. И вот теперь, когда урожай был собран, расслаблялись и веселились. Она думала об этом, когда, выходя из избы Нежаты, заметила на тропинке к бане Харальда. В полном соответствии со своей ролью жениха он попытался поцеловать невесту. Та инстинктивно выгнулась, чтобы отодвинуться.

— Нет, Ростила, так не пойдет. Свою прошлую роль ты играла, как мне сказали, правдивее, — проговорил Харальд, одной рукой крепко удерживая ее за талию и зарывая пальцы другой руки в светлые пушистые волосы. — Ничего страшного не случится. Уж можешь мне поверить.

Любава даже испугалась. Ведь Ростила с ее страшным прошлым и с ее осведомленностью была опасна. Небольшая грубость со стороны Харальда, и муромка, выйдя из себя, может побежать жаловаться. Но она не побежала. Когда хрупкая девица прямо-таки повисла над землей, обхватив шею высокого варяга руками, Любава сделала несколько шагов вперед, чтобы их больше не видеть. Харальд, как всегда, знал, что делал. Наверное.

Новгородка вышла со двора кожевенника и стояла, размышляя о жизни, привычно ковыряя кончиком черевички доску мостовой, когда вдруг в поле ее зрения возникли знакомые мужские сапоги. Девица подняла взгляд и даже выпустила из рук прядку своей косы, которую до этого сильно дергала, забывшись. Перед ней с мрачнейшим видом высился Всеслав.

— Добрый день, моя дорогая ведьма, — сурово произнес он. — Поздравляю с еще одним впечатляющим исцелением.

— Да не ведьма я, — как обычно ответила Любава.

— Пройдемся, погуляем? Все сейчас гуляют. Пойдешь?

Они пошли по мостовой, стараясь не догнать группу идущих впереди и горланящих веселые песни парней и девиц.

— Ты знаешь, что Сольмир ходит к тебе по приказу старосты?

— Старосты?

— Да. Его отца.

— А-а-а.

То есть староста Муромля и есть главный волхв Велесова святилища. Все интереснее и интереснее. А сынок-то у него явно на сторону глядит.

— Что «а-а-а»? Это и все, что ты можешь сказать?

Любава хихикнула.

— Да знаю я, что по приказу отца, ничего особенного. Я, понимаешь, как березовый полешек, и он бы никогда ко мне не подошел, если бы отец не приказал. Такой послушный сынок.

Любава не выдержала и тихо рассмеялась.

— Чему ты радуешься?

— Ты не поймешь, Всеслав, — честно ответила Любава. — Это слишком возвышенно. Если бы ты мог понять, я бы сказала: просто поверь, у нас все хорошо.

Ее спутник резко остановился, развернулся к ней, схватил обеими руками за плечи. Любава подняла на него глаза. Он смотрел на нее с горечью.

— Как дешево ты себя ценишь. У этого возвышенного парня чуть ли не десяток девиц за последний год перебывало.

Любава освободилась из его хватки и двумя руками взяла за локоть.

— Ты странный, Всеслав. Ты говоришь, что я ведьма, и удивляешься тому, что я провожу время с красивым парнем сказителем. И не просто удивляешься. Тебе это неприятно. Но почему? Ведь мое поведение нормальное.

Всеслав положил руку поверх своего локтя и двух Любавиных ладоней.

— Потому, что когда я гляжу в твои глаза, я забываю обо всем, и мне кажется, что ты особенная. Что ты чистая, светлая и невинная.

— А кто ты такой, что для тебя это важно? — удивленно спросила она.

— Я как раз Купальский ребенок. Дитя, зачатое незаконно в ночь на Купалу.

— Всеслав! Да Купальские дети законнее законных.

— Мой князь Болеслав сказал точно так же. Но мой отец — его воевода — христианин. Я ненавижу этих лицемеров христиан.

Любава дернулась, но промолчала.

— У воеводы нет других детей. Только я, рожденный матерью от неизвестно какого мужчины. Он меня признал, но возненавидел. Христиане считают такое внебрачное соединение мужчины с женщиной тяжелым грехом.