Чтение онлайн

Федос сидел и думал о том, что волновало душу: о пожаре в Бакарасевке, о выстреле в Якима, о сегодняшнем браке, о Гришке, который притворно ругал отца.

Шмякин стоял перед всеми в замазанной спецовке, ничем не отличимый от других рабочих. Он напряженно ждал, искоса посматривая в сторону Федоса.

— Отводов не будет? — повторил свой вопрос предцехкома.

«Может, взять, да и рассказать обо всем?.. — думал Федос. — Но разве Гришка ответчик за отца? Не о Харитоне ведь речь…»

И, прокашлявшись, Федос сказал:

— У меня отводов нет.

Гришка сидел с пылающими ушами, пока считали поднятые руки. Он тоже был принят.

Затем председатель огласил решение цехкома о вручении рогожного знамени Шмякину и Лободе за допущенный в работе брак.

— Учти, Шмякин, — предупредил он. — В союз мы тебя, конечно, приняли. А за брак ты ответишь особо. Получай знамя. Исправишься — заберем обратно…

Федос низко опустил голову. Гришка, глупо и угодливо улыбаясь, прошел к столу и под смех и свист взял из рук председателя шершавое, занозистое древко с куском обтрепанной грязной рожоги с черной надписью: «Позор бракоделам!»

Вернувшись на свое место, Гришка, все так же глуповато улыбаясь, сунул знамя Федосу:

— Возьми, прицепи на катер эту красульку.

Федос резко поднялся. Глаза его пылали гневом. Он двинул кулаком по Гришкиной руке с рогожей и, не глядя ни на кого, вышел из цеха.

— Ишь ты! Мы обиделись, гордые очень, — шутовски воскликнул Гришка.

И пошел следом за Федосом, опустив древко с рогожей так, что мочальные ее лохмы подметали с пола мусор и пыль. Выйдя на площадку, Гришка приткнул знамя на корму своего катера.

Сопки, дома, деревья были плотно и душно обернуты ватой утреннего тумана. Облачные груды неподвижно лежали на уличных булыжниках, на коричневых скальных обломках Орлиного Гнезда, на палубах судов, на холодном бетоне причалов. Тяжелые капли срывались с крыш, с веток деревьев и шумно, по-дождевому падали на землю.

Сквозь задымленное туманом окно ничего не было видно, кроме соседнего калитаевского дома; город исчез, словно бы растворился в облачном молоке. Сергею казалось, что от всего города остался только один-одинешенек этот дом, неправдоподобно увеличенный туманом, а рядом — сбросивший ржавые доспехи зеленый монгольский дуб, с листьев которого падали густые капли.

Сергей не любил владивостокский туман, закрывавший солнце и таинственную даль открытого моря. Заунывный ревун на Скрыплеве, предупреждавший корабли от опасности, вселял в его сердце тревогу за тех, кто в море.

Но сегодня Сергей не замечал пасмурной погоды: на душе у него было солнечно. Сегодня выйдет из сухого дока пароход «Тайга», на котором Сергей впервые работал самостоятельно. Он прихватывал листы, которые затем уже окончательно сваривал Андрей. Однако и это была серьезная работа. От мысли, что в корпус «Тайги» рукою Сергея вплавлен металл, становилось необыкновенно радостно. Об этом хотелось рассказывать всем. Но пока единственным слушателем Сергея был его дед. Он терпеливо, в который уже раз выслушивал подробности этого знаменательного события.

Мальчишка, сменивший Сергея на разноске газет, постучал в дверь.

— Почитаем новости, — обрадовался Алексей Дмитриевич.

Старик всегда с нетерпением ждал газету и, если разносчик запаздывал, сердился, ворчал на непорядки в типографии.

— Очень большая неприятность, — сказал Изместьев, — бегло просмотрев номер «Красного знамени». — Затонул «Цуруга-мару»… Человеческих жертв, правда, нет… Но большая часть грузов погибла. Подозрительная история, на мой взгляд.

Алексей Дмитриевич комментировал сообщение о гибели «Цуруги», дополняя его своими догадками и выводами. Старый моряк хорошо знал, как обделываются такого рода делишки.

«Цуруга-мару» наскочил на подводные камни у берегов Камчатки. Носом он прочно застрял между рифов, а корма опустилась в воду. Кормовые трюмы, где находились банки для крабовых консервов, затопило водой. Сразу же возле «Цуруги» оказался японский краболов, принявший всех пассажиров с аварийного парохода. Подозрительным было это быстрое появление в тех местах японского краболова, хотя ему там делать было нечего. На другой день «Цуругу» покинула и его команда.

И это обстоятельство смущало Изместьева: команда была спокойна за свою судьбу, зная, что авария не грозит людям.

«Все это они заранее подстроили», — убежденно заключил Изместьев. «Цуруга» — старая, сорокалетняя посудина. Аварийный капитан оказал пароходной компании отличную услугу — компания получит страховку — и погубил заодно путинные грузы для советских крабоконсервных заводов.

В конце сообщения о «Цуруге» говорилось, что необходимо без промедления посылать на Камчатку «Тайгу» с рыбыловными снастями, банками и продовольствием.

— Видишь, Сергей, вы кстати отремонтировали «Тайгу». На нее теперь вся надежда. Ее хотят посылать на Камчатку. Принеси-ка мою тетрадь, — попросил Изместьев.

Сергей знал, что сейчас дед запишет это происшествие, как в судовой журнал, в свою морскую летопись. Он выдвинул верхний ящик комода. Пахнуло знакомым запахом окислившейся меди: в ящике лежал заветный дедовский кортик. Здесь покоились и другие замечательные вещи, вызывавшие неудержимое любопытство Сергея и раньше, когда он был совсем мальчишкой, и теперь. Но если в прошлые годы он засматривался на кортик и разные знаки отличия, хранимые дедом в память о морской службе, то сейчас Сергея больше интересовали толстые тетради в холщовых переплетах. Страницы их были заполнены интереснейшими подробностями из истории русского флота на Тихом океане — от постройки на верфях в Охотске морских судов в царствование Петра Первого и до создания сегодняшних рыболовецких сейнеров. В записях Изместьева хранилось немало и документов по истории японского флота. Самым важным из них Алексей Дмитриевич считал исследование японского барона Ивазаки. Оно привлекало своей честностью и объективностью. Изместьев почти целиком переписал его в свою тетрадь. Барон Ивазаки говорил, что постройка русскими в бухте Хеды шхуны положила начало и японскому судостроению.

Перелистывая принесенную Сергеем тетрадь, Алексей Дмитриевич пробежал подчеркнутые красным карандашом строчки: «Японским плотникам и слесарям, помогавшим русским работать, при этом представился удобный случай изучить европейскую систему кораблестроения. Это послужило им на пользу, так как потом только благодаря им правительство имело возможность построить целый ряд шхун того образца, которые строились русскими. Большая часть этих мастеров получили места во вновь основанном морском ведомстве сёгуната, а с течением времени они приобрели столько знаний, что при открытии верфи в Иокосуке они составляли ядро его рабочей силы».

К этим словам барона Ивазаки Изместьев сделал приписку о том, что в 1856 году шхуна «Хеда» была подарена японскому правительству вместе с пушками фрегата «Диана». Годом ранее голландский король подарил Японии паровой корвет. Японцы назвали его «Канко-Кан» и подняли на нем впервые введенный в стране национальный флаг — солнце в виде красного шара на белом поле. «Хеда» была в Японии вторым судном, на котором был поднят такой же флаг. Оба корабля положили начало военному флоту Японии…

Пока Алексей Дмитриевич переписывал из газеты историю с «Цуругой», Сергей перебирал в ящике комода дедовские вещицы. Рядом с кортиком лежала картонная коробочка, в ней хранилась дешевенькая деревянная ручка-вставочка, запачканная чернилами. Историю ручки Сергей слышал не раз. Алексей Дмитриевич очень дорожил этим сувениром. Достаточно было деду взглянуть на коробочку, чтобы в памяти снова возникли те дни, когда он, тогда еще молодой штурман одного из первых пароходов Добровольного флота — «Петербург», познакомился на борту своего судна с Антоном Павловичем Чеховым. Писатель возвращался домой с острова Сахалина. На «Петербурге», по дороге в Черное море, заболел рогатый скот. Чехов и врач Щербак нашли болезнь опасной для пассажиров и велели скот уничтожить. По этому поводу был составлен документ. На нем стояла и подпись Чехова. Изместьев тогда и взял себе на память ручку, которой писал его любимый писатель…