Чтение онлайн

Во Владивостоке, куда пароход прибыл с Сахалина, штурман познакомил Чехова с городом.

Владивосток встретил гостя неповторимым великолепием золотой приморской осени. Сопки пылали в багряном огне, над дремотной ширью Амурского залива, в закатном небе занимались неистовые пожары вечерней зари, и однажды, как бы символизируя собой богатства здешней природы, к городским берегам приплыл кит. Он нежился в спокойных водах бухты, нырял, плескал хвостом, поднимая каскады брызг.

Но вся эта щедрость природы только сильнее оттеняла бедность и запустение молодого тихоокеанского порта с его недавно построенными холерными бараками…

Сергей перебирал дедовские тетради, прочитывал некоторые страницы и так увлекся, что не заметил, как в комнату вошел Андрей.

— У вас, наверное, целая книга про флот написана, — сказал Андрей, с любопытством поглядывая на тетрадь, — взяли бы да отдали в «Книжное дело», пусть печатают.

— Да, да, — не расслышав слов Андрея, отозвался Изместьев. — Да, да! Идет настоящая война на море, молодые люди.

Андрей вопросительно поглядел на старика: о какой войне он говорит?

— И заметьте: воюют не крейсера и миноносцы, а краболовы и снабженцы. Совершенно мирные суда. Вспомните пожар на снабженце «Север». В прошлом году почти в том же районе, где сейчас сидит на камнях «Цуруга», разбился отличный японский пароход «Гойомару», а в его трюмах тоже были советские путинные грузы. Потом — история с пароходом «Сергей Лазо». Он стоял в Озерной, и вот пришвартовался к его борту японский кунгас. А на нем — тридцать банок бензина. И как только команда кунгаса сошла на берег, вспыхнул пожар. Случайность? Трудно поверить. Матросы с «Сергея Лазо» кинулись в огонь, побросали банки с бензином в воду. Иначе — взрыв и пожар. А история с «Тайгой»? А с «Северным Приморьем»? Как только перед камчатской навигацией наше судно попадает в японские доки, выходит оно оттуда инвалидом. А вспомните пожары на складах Дальгосрыбтреста и акционерного Камчатского общества…

Алексей Дмитриевич говорил это не столько для своих собеседников, сколько для самого себя: он заносил эти факты в «летопись», проверяя каждое слово на слух — старая укоренившаяся привычка. Именно благодаря этому Сергей мог знать почти все, что записывал дед в тетрадях.

— Они хотели бы устроить нам камчатскую Цусиму. Лишить рыбную промышленность флота и возможности ловить рыбу в наших собственных водах, — продолжал Изместьев. — Но времена не те. Да и люди другие.

— Люди надежные, — подтвердил Андрей. — Есть, конечно, нытики, рвачи всякие. Но мы их переделаем. И флот для рыбаков дадим, это уж будьте спокойны.

Андрею показалось, что Алексей Дмитриевич записал его слова.

— Вы всё про флот, наверное, знаете? — спросил Андрей Изместьева. — А кто самый первый корабль на земле построил? Это известно или нет?

Алексей Дмитриевич снял пенсне, не спеша скрутил папироску. Сергей знал, что дед готовится к обстоятельному и длинному рассказу.

— Ты, дедушка, расскажи вкратце, нам пора на завод.

— А разве у вас сегодня не выходной? — спросил Изместьев.

— Выходной, а только дел всяких полно. Воскресник у нас…

— Ну хорошо. Тогда очень коротко, — согласился Изместьев. — Есть такая легенда, будто титан Прометей построил и оснастил льняным парусом первый на земле корабль, и человек понесся на нем по безбрежному морю. Но это сказка. Прежде чем человечество построило парусный корабль, оно должно было впервые открыть возможность плавания по водным просторам. Может быть, плыл когда-то по реке ствол дерева, а на нем каким-то образом оказался человек. Позже древний человек додумался выдолбить этот ствол. Потом научился править этим челном палкой. Со временем она превратилась в весло… Я бы рассказал вам весь путь корабля — от этого долбленого челна до теперешнего линкора, но вы торопитесь… Кстати, по той же легенде, Прометей не только первый корабль построил. Он еще и огонь дал человеку. А огонь тот принадлежал до этого только богам. И когда я думаю о вашей электросварке, то русские ученые и инженеры Петров, Бенардос и Славянов, открывшие тайну сплавления металла электричеством, представляются мне такими же мудрыми Прометеями…

Андрей, заинтересовавшись рассказом, не хотел уходить. Сергей силой потащил его за рукав.

— Вот старик у тебя! — восторгался Андрей, когда они вышли на улицу. — Возле него побыть — чего только не узнаешь! Тебе, Серега, здорово повезло с дедом, честное комсомольское.

Сергей любил деда, как сын может любить справедливого и требовательного отца. Для мальчика он и был отцом, воспитывавшим Сергея с первых шагов. И только одна дедова привычка была тягостной для Сергея. Старый моряк считал невозможным расстаться с флотской формой. Он ходил по Владивостоку в черной крылатке с застежкой из двух латунных львиных голов, в черной фуражке с белым кантом и темным следом кокарды на околыше, в кителе, на плечах которого виднелись обметанные выгоревшими нитками дырочки для погон. Его адмиральскую «макаровскую» бороду на два клина знал весь город. Владивостокские старожилы привыкли к Изместьеву, как к местной достопримечательности, как к памятнику Невельскому в сквере или ежедневному полуденному выстрелу пушки в морской обсерватории. Но у приезжих старик вызывал любопытство и удивление: Сергей не раз слышал за спиной шепоток или откровенный смех. «Обломок империи», «контра», «сумасшедший» — вот словечки, которые обычно отпускались в адрес старика. Милиционеры из новеньких, увидя шагающего с суковатой палкой и удочками высокого человека в офицерской одежде, приходили в замешательство. Но начальство не усматривало в действиях бывшего моряка ничего, кроме стариковской причуды.

Однажды какой-то подгулявший матрос в широченных «чарльстонах», в традиционной робе — сингапурке и «одесситке», — один из тех морских пижонов, которые к дальним плаваниям имеют весьма отдаленное отношение, крикнул Изместьеву:

— Костюмчик, папаша, вышел из моды. Перешить пора бы. А то форменный позор получается.

Алексей Дмитриевич остановился, оглядел с ног до головы «морского волка» и отчитал его спокойно, без крика, без ядовитых слов. Он сказал, что гордится этой формой, что ее носили лучшие люди русского флота, что в ней лейтенант Шмидт шел на смерть. А если уж говорить о позоре, то он считает позорными эти вот обтоптанные колоколоподобные брюки и распахнутую на голой груди сингапурку. «Моряк — образец дисциплины, подтянутости, опрятности. Запомните это, молодой человек», — сказал на прощание Изместьев и пошел к бухте со своими удочками, ведерком и суковатой палкой. Следом за ним, тычась мордой ему в ноги, шагал старый-престарый сибирский кот Сахалин, постоянно сопровождавший Изместьева на рыбную ловлю. Кот тоже был неотделимой принадлежностью старого чудака. Его собачья привязанность к хозяину служила поводом для веселых шуток.

Все это смущало Сергея. Но признаться в этом он не мог даже Андрею.

Друзья шли берегом бухты. Начинался ветер. Ватные комья облаков медленно оторвались от земли, от сопок, и на отсырелые камни причалов осторожно падал смягченный туманом серебристый свет солнца. Постепенно над бухтой в облачном завале образовалась брешь, и в нее горячим золотым потоком хлынули солнечные лучи. Сразу закурилась легким дымком подсыхающая земля, запах сырости вытеснили ароматы моря, обогретого камня, смолистых стружек.

День обещал быть ярким, погожим, веселым.

Возле одного из причалов стоял знакомый ребятам ледокол, в темном трюме которого Сергей провел свой первый рабочий день. Корабль был украшен флажками и собирался везти в Уссурийский залив участников загородной массовки. Молодой матросик, франтовато одетый, стоял у трапа, наблюдая за посадкой.

Одним из первых по спущенным на пристань сходням взбежал Ефим. Попутешествовать на ледоколе, ходившем когда-то на остров Врангеля, чтобы водрузить на нем советский флаг, для Хорошуты было заманчивым делом. Он сразу забыл про обещание прийти сегодня в цех на молодежный воскресник.

Андрей с берега окликнул Ефима и стал совестить его. Парень так выкручивался и оправдывался, что Андрей в конце концов махнул на него рукой: «Пусть поплавает, в первый ведь раз…»

В цех они добрались к тому времени, когда в каменную камеру дока с глухим рокотом ринулась вода.

Друзья стояли у швартовных тумб, наблюдая, как повышается уровень воды и ярко-красные — до ватерлинии — бока «Тайги» все больше и больше закрываются водной толщей.

Туман разогнало ветром, солнце нагрело каменные стены дока, и от них в свежий воздух устремлялись горячие, мерцающие струйки. Оба приятеля чувствовали себя хорошо — от высокого солнца, от неутомимого грохота воды, от соленого морского ветерка и от счастливого сознания того, что в этом огромном, окрашенном чернетью пароходе есть небольшая доля и их труда.