Чтение онлайн

Прищуря по привычке левый глаз, наблюдал за наполнением дока Андрей. Вода уже скрыла листы обшивки, которые приваривали он, Сергей и новый ученик — Ефим Хорошута. И тут Андрею вспомнилась история с пароходом «Сишан», на котором впервые на Дальзаводе проводился ремонт с помощью электросварки. Когда вода уже скрыла скуловые листы «Сишана», послышался чей-то тревожный голос, возвещавший о несчастье.

— Вода! — кричал кто-то из колодезной глубины трюма.

Насосная станция немедленно прекратила подачу воды в док. А позже началась откачка. Медленно, как бы нехотя, уходило море из дока, обнажая борта «Сишана». В трюме судна собралось много любопытных. Гулко раздавались голоса, отраженные и усиленные железными трюмными стенами, как в резонаторном ящике. Старший механик освещал лампочкой влажно поблескивающие от натеков воды листы бортовой обшивки. По некоторым из них извилисто пролегли тонкие трещины.

Виктор Петрович Вологдин хмурился, сосредоточенно рассматривал повреждения. Время от времени он притрагивался рукой к сочащимся влагой листам, словно хотел широкой своей ладонью остановить вторжение воды.

Первый опыт применения электросварки на ремонте судовой обшивки не удался. Недоброжелатели злорадствовали: разве они не предостерегали от заведомого риска?

Но Вологдин не терял надежды.

И вот сегодня выведут из дока отремонтированный сваркой пароход. Работы на нем были гораздо сложнее, чем тогда на «Сишане». Поражение научило многому…

Убедившись, что на «Тайге» все обстоит благополучно, с попутным катером ребята отправились в свой цех. Там комсомольцы проводили воскресник по сбору металлолома.

Идея воскресника возникла у Машеньки, когда она увидела Семена за сбором болтов. На собрании постановили: собрать на всей территории завода годные в работу болты, гайки, подкладочные шайбы, заклепки. Попутно собрать и всякий металлический хлам: обрезки, бракованные поковки, литье — всё до последней гаечки. Лом сдать Рудметаллторгу, а вырученные деньги отчислить на нужды индустриализации.

Имя Семена Лободы в эти дни было самым популярным на заводе. О его скромном почине написала заводская многотиражка.

Семен был смущен и подавлен тем вниманием, которое проявляли к его личности ребята из комсомольской ячейки и заводского штаба «легкой кавалерии». А когда в цех пришел из заводской многотиражки безусый хлопец в юнгштурмовке, портупее и зеленых брезентовых сапогах, с большим самодельным блокнотом и двухцветным карандашом, Семен и вовсе растерялся. Но парню из многотиражки понравились скромность и застенчивость Семена. В заметке газетчика история с болтами вышла красочной, уснащенной многочисленными эпитетами и восклицательными знаками. Семену было неловко читать про себя такие восторженные и хвалебные слова. Ему казалось, что это он сам расхвастался и наговорил о себе столько всего. И думалось, что окружающие смеются и осуждают его за бахвальство. Но все сомнения стали понемногу рассеиваться после разговора с Кочкиным. Тот подошел к Семену, пожал руку и назвал его молодцом.

Последнее время Семен не ходил в цех за болтами, пользуясь собранным вокруг катеров старьем. Однажды, проходя мимо Семена, Катя Калитаева смеясь сказала:

— Ты, Сенечка, совсем забыл про меня. Не заходишь. А куда же я теперь болты девать буду?

— А вот запасы кончатся, так приду, — ответил Семен, приняв шутку Кати всерьез.

Сегодня он вместе с ребятами старательно собирал разбросанное по земле старое, гремучее железо и очень удивился, когда заметил, какой чистой и просторной становится площадка. Столько мешавшего работе хлама валялось под ногами.

— Из этого лома изготовят стальные листы, а ты из них будешь собирать новые катера, — говорила Семену Машенька.

И Семен совсем по-иному посмотрел на вороха обрезков, скрюченных кусков железа, собранных со всей территории завода. Ему уже виделись новые катера.

Оглядывая площадку, Семен заметил отца. У него сегодня был рабочий день. Но Федос ничего не делал, сидел в стороне от своего катера. Это непонятное безделье смутило Семена. Гришка тоже сидел на палубе сейнера, рядом с развевающимся на ветру рогожным знаменем. Компрессорная подавала воздух, клепальщики неутомимо стучали молотками, и только Федос с Гришкой прохлаждались неизвестно почему.

— Почему простаиваешь? — спросил Шмякина подошедший Егор Калитаев.

— Подручный обиделся. Ему рогожа не нравится, он от нее нервный делается, — ответил Гришка.

Семен слышал, как отец говорил во всю мощь своего басовитого голоса:

— Егорий, богом заклинаю, сделай одолжение: сними рогожу. Люди ж кругом. Нельзя мне срамиться перед сопляками, — и Федос показал на парней и девчат, собиравших железный лом.

Егор разъяснил, что только собрание имеет право решить вопрос о снятии рогожного знамени. Надо сперва устранить брак.

Федос рассердился, сказал, что вообще не будет работать, если тут такие порядки, и решительно зашагал к Семену.

— А ну, пошли отседова, — гаркнул он. — Отца страмят, а он ногти обдирает об это поганое железо.

Семен, не подымая головы, упорно продолжал высвобождать застрявшее железо. Он вспомнил вмерзший в землю лист цинка, над которым они тогда столько помучились, скосил глаза на груды собранного лома, назначенного в переплав для новых катеров, и ему показалась бессмысленной и ненужной возня вокруг бакарасевской находки. На что она? А ведь как старался тогда отец. А тут — польза всем людям.

И Семен с тем же упорством и ожесточением продолжал отдирать застрявший железный лист. Федос понял, что не дождется Семена, а стоять тут, показывая людям свою беспомощность, он не мог. Пнув со злости ненавистную железяку, Федос пошел прочь от того места, где принял на свою голову столько незаслуженного позора.

Когда отец скрылся из виду, Семен оттащил ржавый лист в одну из куч и пошел на Гришкин катер.

— Давай я за подручного поработаю, вместо отца. Видишь, в какое расстройство ты человека вогнал, — сказал он с укором и, взяв подбойку, спустился внутрь сейнера.

Через несколько минут над катером разнеслась пулеметная дробь. От ударов молотка древко рогожного знамени дрожало, постепенно кренясь, пока не рухнуло вниз. Но его подобрал Юрий Дерябин и торжественно, с шуточками и прибауточками водрузил на прежнее место.

— Гад ты, Юрка, — зло выругался Гришка.

Рассерженный, обиженный Федос решил не возвращаться в цех. «Будь что будет. Не снимут рогожу — совсем уйду», — решил он и направился домой.

Лобода вышел за ворота. Опять на глаза попалась знакомая фанерная касса-бутылка. «Было б в моей власти — я б эту бутылку поганую расшиб к чертовой бабушке. Придумали ерунду, людей позорят… Человека добрым словом учить надо… А тут — рогожа да черная касса…»

Появление Федоса дома средь бела дня было для хозяйки неожиданным, она заметно растерялась. Это насторожило Федоса: чего она так волнуется?

— Не сердитесь, Федос Игнатьевич, — заискивающе говорила она. — Гости нагрянули незваные, так я их у вас в комнате устроила. Теснота у меня.

Хозяйка и впрямь жила не слишком просторно: размещалась на крохотной кухне, а единственную большую комнату сдавала постояльцам. Сейчас из той комнаты неслись голоса, кто-то ругался… Федос по выкрикам понял, что играют в карты на деньги.