Чтение онлайн

— Она летит завтра, — сухо отрезал второй голос… — Немедленно известите полковника Дэвиса.

Оливия попыталась сесть.

— Я никуда не поеду, — сказала она. Вернее, попыталась сказать: язык почему-то отказывался слушаться. Девушка в отчаянии протянула руки к врачам.

— Сестра! — крикнул кто-то.

К ней наклонилась медсестра в форме цвета хаки и подрегулировала капельницу, откуда трубка тянулась к руке девушки.

На Оливию снова опустилась темнота.

В следующий раз пациентка пришла в себя уже во второй половине дня. На краю ее кровати сидел американский офицер и что-то говорил. Судя по всему, они уже какое-то время беседовали, но Оливия не помнила ни начала разговора, ни его содержания.

— Простите, не могли бы вы повторить? — пробормотала она.

— Я сказал, что вам предстоит долгий путь.

— Какой долгий путь?

— Состояние у вас неважное, мисс Олсен, и сейчас лучше всего отправиться домой, в американский госпиталь, где вас снова поставят на ноги.

— Но я должна увидеть Джека!

Офицер вздохнул. Нашивка на мундире сообщала его имя: полковник Дэвис. Он был средних лет, с успевшей обгореть на солнце круглой лысой головой, которую он то и дело почесывал.

— Да, мне доложили об этом вашем Джеке. Обещаю, мы сделаем все возможное, чтобы его найти. Но поймите, он мог использовать дюжину разных псевдонимов, поэтому отыскать его будет не так уж просто.

— Но…

— А еще я вам скажу, что УСС не любит выдавать данные о своих агентах. Там живут по своим законам.

— Что такое УСС?

— Управление стратегических служб, наша разведка. Ваш Джек почти наверняка работает на нее.

— Не могли бы вы через УСС передать ему сообщение? — осмелилась попросить Оливия.

— Там не больно-то обрадуются, если к ним обратятся по поводу одного из их полевых агентов. — Дэвис подался вперед, упершись локтями в колени. — Вам бы радоваться, мисс Олсен. Париж-то освободили, но остальная Франция по-прежнему остается сплошным полем боя. И фашисты так просто страну не сдадут. Чтобы выбить их отсюда, уйдут месяцы, если не годы. УСС и Сопротивление сейчас работают вместе, координируя действия с нашими наступательными силами. Я думаю, что ваш Джек сейчас сражается где-то возле Руана. Там сейчас чертовски горячо.

Оливия почувствовала, как защипало глаза, и по щекам покатились слезы.

— А если его убьют? — прошептала она.

Полковник положил руку ей на плечо:

— Не думайте о плохом. Мы все сейчас в руках Господа и должны довериться его милости.

— Пожалуйста, не отсылайте меня домой, — взмолилась она.

— От меня уже ничего не зависит, — вздохнул военный. — Мисс Олсен, вы проявили достойную уважения храбрость. За свои подвиги вы получите медаль, и…

— Да не нужна мне ваша чертова медаль!

Он не обратил внимания на ее выпад.

— Сейчас один из самолетов готовится к отлету в Штаты, и он вас заберет. Ваши родные уже знают, что вы на пути домой. И они будут просто счастливы вас увидеть. Судя по всему, вы уехали четыре с половиной года назад, и семья с ума сходит от переживаний. — Он ненадолго замолчал. — К тому же прошел слух, будто вас уже нет в живых.

— И кто же сказал, что я умерла?

— Женщина, сидевшая в тюрьме вместе с вами. Она заявила, будто видела, как вас расстреливают. Представьте чувства родных, когда они получили такое известие. Вам не кажется, что они уже достаточно настрадались? А теперь отдыхайте. Скоро вы будете дома.

Полковник дал знак медсестре, и та, невзирая на протесты Оливии, снова добавила морфина в капельницу, погрузив пациентку в забытье.

После обстрела квартиры на набережной Арлетти переехала в свой старый номер в «Ланкастере». Она даже не стала скрывать имя и место проживания от властей, хотя друзья, включая Жози, убеждали ее покинуть Францию или хотя бы перекрасить волосы и изменить внешность.

Однако актриса отказалась хитрить и просто ждала, когда за ней придут. О Зеринге она знала только одно: он вернулся в свое подразделение и отчаянно сражается в Польше, пытаясь остановить наступающих русских. Арлетти уже не чаяла с ним встретиться.

И наконец за ней явились инспекторы жандармерии на большом угловатом черно-белом микроавтобусе.

— О, я потрясена, — холодно заметила Арлетти, когда группа жандармов подошла к ней в мраморном фойе «Ланкастера». — Неужели я заслужила такую группу захвата? Вы же знаете, я не умею отказывать мужчинам.

— Посмотрим, как ты будешь шутить, болтаясь на виселице, — мрачно пробормотал один из жандармов. Он достал наручники, и актриса протянула ему руки, которые он тут же туго сковал. — Леони Батиа, также известная как Арлетти, вы арестованы по обвинению в коллаборационизме.

Оливия смотрела на Париж сквозь плексигласовый фонарь кабины бомбардировщика «либерейтор», но ничего не видела из-за потока слез. Пока огромный самолет выруливал на взлетную полосу, город прощался с ней импрессионистским пейзажем: залитыми солнечным светом домами и зеленой травой.

Взревели моторы, и стальной корпус затрясся. А потом их прижало к спинкам сидений, и самолет, завывая двигателями, ринулся вперед. Пассажиры — по большей части гражданские лица, не привыкшие к перелетам, — нервно хватались за любые попавшиеся под руку предметы в поисках опоры.

Нос «либерейтора» задрался, и шасси оторвались от земли. Самолет стал постепенно набирать высоту, и дальше перед Оливией расстилалось только синее небо.

Лозанна в это время года выглядела чудесно. Озеро приобрело глубокий синий цвет, а вдали красовались заснеженными вершинами Швейцарские Альпы. Год подходил к концу, и становилось все холоднее.

Коко Шанель нервно металась по террасе стильного дома в старом центре города. Шпац должен был вернуться несколько часов назад, а он никогда не опаздывал. Модельер была в ярости.

Фон Динклаге несколько раз подавал документы на проживание в Швейцарии, но каждый раз ему отказывали. Она посылала ему денег на подкуп чиновников, но ничего не помогало. Шпацу запретили въезд во Францию, как почти во все страны Европы, тем самым обрекая его на бродячее существование и зависимость от гостеприимства аристократической родни.

Шел 1946 год, и никто не хотел иметь дел с бывшими нацистскими шпионами, какими бы образованными и воспитанными они ни были.

Шанель тоже пришлось пройти через нелегкие испытания. Ее вызвали на заседание трибунала и заставили оправдываться за сотрудничество с нацистами. Она чудом избежала тюрьмы. Спасла лишь старая дружба с некоторыми высокопоставленными лицами, особенно с дорогим Уинстоном. Однако Коко пришлось в спешке покинуть Францию, как и предсказывал Шпац.