Чтение онлайн

Слава стала ее злейшим врагом, потому что злость многих произрастала из зависти. Арлетти приписывали все грехи мира. Нашелся даже человек, утверждавший, будто она присутствовала при пытках бойца Сопротивления и требовала его казни. Узнав об этом, актриса даже расхохоталась. Но потом ей пришлось предстать перед судом, и судьи поверили в бред клеветника, как поверили бы любому обвинению в ее адрес. Тогда актриса действительно чудом избежала смертной казни: после долгих недель судебного процесса мужчина наконец признал, что тогда видел не ее.

Арлетти переносила все испытания с терпением и юмором, защищаясь с помощью единственного доступного ей оружия, ее gouaille — способности отвечать так, чтобы обвинители устыдились или засмеялись. В конце концов ей объявили решение суда: Арлетти была признана невиновной. Ей вынесли порицание, чем и ограничились. Она была свободна.

Но ей пришлось долго ждать этой свободы.

Те, кто жаждал увидеть Арлетти приговоренной к десяти годам заключения или даже расстрелу, ворчали, что она легко отделалась.

Легко отделалась? Потеря карьеры, два года тюрьмы и растоптанная репутация не казались ей легким испытанием. Они выбили у нее из рук чашу славы еще до того, как она успела насладиться содержимым, а теперь все кончилось. Невозможно легко относиться к тому, что вчера ты была на вершине успеха, а сегодня гниешь в бездне отчаяния.

Но теперь испытания закончились, поэтому Арлетти расправила плечи, одарила мир ослепительной улыбкой, за которой прятала свою боль, собрала осколки жизни и попыталась продолжить свой путь.

Теперь она была готова встретиться с мужчиной, которого любила.

Эти долгие месяцы они почти каждый день писали друг другу письма: несколько строк крупным почерком и чернилами бирюзового цвета от Арлетти, и многостраничные послания убористым почерком и черными чернилами от Зеринга.

Он тоже прошел через свое чистилище, которое союзнический Контрольный совет называл денацификацией, но сумел перенести испытание без потерь. Как актриса однажды заметила той американской девочке, этот мужчина обладал недюжинной силой.

Он тоже сейчас выстраивал жизнь заново. Ганс-Юрген писал рассказы и отправил некоторые из них на суд возлюбленной. Там она нашла и свое воплощение: хрупкую, ранимую молодую героиню с душой поэта, образ которой заставил Арлетти иронично улыбнуться. У Зеринга явно был талант, вот только она сомневалась, что ему удастся зарабатывать на жизнь пером. Тем не менее актриса хвалила и поддерживала его, как и подобает хорошей любовнице, и Зеринг продолжил писать.

И вот теперь, спустя долгие годы, они решили снова встретиться. Местом избрали Бель-Иль, прелестный остров в десяти милях от побережья Бретани, со скалистыми гаванями и бирюзовыми бухтами. Осенью там становилось мрачновато, и летние отдыхающие, среди которых было много художников, перемещались в Сен-Назер вслед за бушующими волнами и кричащими чайками. Для Арлетти остров превратился скорее в тюрьму, чем в личный рай, но именно здесь она решила устроить свой второй дом. Место своего второго изгнания.

В маленькой выбеленной рыбацкой хижине, стоявшей прямо у моря, был огромный камин, и актрисе очень нравилось каждый день собирать плавник во время прогулок по ветреному побережью и кормить жадное домашнее божество, в благодарность одаривающее хозяйку светом и теплом.

Она могла сесть возле огня и подумать. И подождать Фавна.

Его последние письма кипели радостным возбуждением. Он был в восторге от мысли, что скоро увидит ее, и мечтал на ней жениться.

Ганс-Юрген твердил об этом в каждом письме: об их супружеской жизни и новом начале, которое открывается перед ними сейчас, когда все страдания и лишения уже позади. Он все еще был прежним Фавном, ее необузданным любовником, горящим желанием ворваться в ее жизнь и завладеть ею без остатка.

Вот только она уже не была прежней Арлетти. Она больше не хотела никому принадлежать, тем более без остатка. Ей исполнилось сорок восемь, карьера актрисы завершилась, прошлые заслуги были поруганы, репутация уничтожена, состояние растрачено, а будущее туманно. У Зеринга же в его тридцать восемь вся жизнь была впереди.

Арлетти знала, что не сможет дать ему детей, которых он обязательно захочет. Доктор, к которому она обратилась в Париже, недвусмысленно заявил, что последний аборт нанес ее здоровью непоправимый урон. К тому же, как он спокойно добавил, она уже слишком стара для деторождения.

Слишком стара! Эти жестокие слова невыносимы для любой женщины. Но у Арлетти хватило силы их принять, и она готовилась встретить любимого мужчину своей знаменитой улыбкой, скрывающей истинные чувства.

Она раз за разом выбрасывала ради него свой золотой портсигар, и тот раз за разом исчезал в темных водах времени. Но Арлетти не позволит исчезнуть и Фавну, ведь он сойдет с ума от ее безразличия. Он обожал ее, а она обожала его, и все-таки собиралась снова сказать ему «нет» в ответ на предложение пожениться. Она не хотела, подобно Цирцее, поработить любовника и держать его в подчинении. Арлетти слишком любила свободу, чтобы так грешить против нее.

Но у них оставалась любовь. Оставались ласка и страсть, которые они могли разделить, и солнце, которым можно напитать кожу перед долгой холодной зимой. Этого у них не отнимут.

Она вернулась с прогулки с охапкой отполированных морем деревяшек, аккуратно сложила их в очаг и подожгла. Морская соль, пропитавшая плавник, вспыхивала волшебными синими и зелеными искрами, вырывавшимися из камина в темноту неба.

Когда огонь разгорелся, актриса пошла сменить платье из толстого джерси на что-нибудь нарядное перед встречей с возлюбленным. К этому времени паром с материка уже должен был пришвартоваться, и Зернит наверняка был на пути к ее дому. Она едва успела переодеться, как раздался стук в дверь — знакомый нетерпеливый стук, требовательный и порывистый. Она хотела выйти к Фавну спокойной, как подобает богине, но ее предали собственные ноги, которые стремительно понесли ее к двери в ответ на горячий призыв.

Арлетти распахнула дверь. Она уже успела забыть, какой он большой, сильный, высокий и мужественный. Одного взгляда ей хватило, и она закрыла глаза.

— Фавн.

— Лань.

А потом ее подхватили сильные руки.

Северный Висконсин осенью выглядел божественно. Острые штрихи зелени хвойных деревьев расчерчивали буйный калейдоскоп из алого, желтого, оранжевого и золотистого. Глаза жадно впитывали бесконечную красоту природы, открывающуюся с каждым новым поворотом дороги. А когда пейзаж отражался в воде, он становился живой открыткой, украшением для подарочных наборов конфет и для рождественских поздравлений.

Оливия неторопливо ехала по этим чудесным местам, оживающим красками лишь на один месяц в году.

Прошедшие два года исцелили ее тело и укрепили дух. На лице осталось несколько шрамов, но она носила их с гордостью. Возвращение домой, к семье, стало чудом, хотя далось девушке непросто.

Ей было за что благодарить судьбу: она выжила, вернула силу и здоровье, жила в окружении любящей семьи. К тому же она снова писала, и даже лучше прежнего — лучше, чем когда бы то ни было. Но без Джека ее сердце не могло биться с прежней силой.