Парижанки
Шрифт:
Найти Джека оказалось очень сложно. Впрочем, поиски человека без имени, чье существование скрывалось под грифом «совершенно секретно» и терялось где-то на территории охваченной войной Европы, и не могли быть легкими.
Только благодаря тому, что она сама числилась в документах УСС под кодовым именем — это стало для Оливии приятным сюрпризом, — ей удалось добиться встречи с представителем засекреченной организации. В противном случае двери разведслужбы остались бы для девушки навсегда закрытыми.
У Оливии и так ушли недели, чтобы сдвинуть поиски с места. У нее не было никаких рычагов воздействия на УСС. Она не являлась ни их служащей, ни агентом. На внутреннем жаргоне ее обозначали как «источник», а источники не имели особого влияния.
После дюжин писем и звонков девушка наконец добилась приглашения в изысканное белое здание на берегу Потомака, в котором тогда размещалась штаб-квартира УСС. Ее проводили в кабинет, где учтивый полковник в форме, увешанной наградными лентами за участие в самых разных операциях, предложил ей чашку чаю.
Полковник попросил Оливию рассказать о ее работе в «Ритце» и внимательно выслушал подробное описание того, как гестапо замучило Фабриса и как она, решив отомстить за жениха, познакомилась с Джеком. Девушка не стала ничего скрывать, даже любовную связь с Джеком и детали пыток, которые она вытерпела от рук Хайке Шваб и других мясников гестапо.
Время от времени полковник делал короткие записи в блокноте, но остальное время слушал крайне внимательно. Под конец рассказа он откинулся на спинку кресла и заявил:
— Вы очень смелая девушка и заслуживаете награды и признания за свой подвиг. Но, к сожалению, мы наград не даем. И вам придется молчать о своей работе.
— О, не беспокойтесь, я даже родным не могу рассказать такие подробности. Вы первый, кто услышал мою историю.
— Хорошо. Но я все равно попрошу вас подписать соглашение о неразглашении тайны.
— Так вы за этим меня пригласили?
— Отчасти да, — признался разведчик.
— Я всего лишь хочу разыскать Джека, — сказала она, а потом добавила дрогнувшим голосом: — Или хотя бы узнать, жив ли он.
Полковник сочувственно покивал.
— Я могу вас понять, мисс Олсен. Но мы не выдаем никакой информации касательно наших полевых агентов.
Когда она собиралась запротестовать, военный предупреждающе поднял руку:
— Не я устанавливаю здесь правила.
— Но война закончилась!
— Война, может, и закончилась, но агенты все еще выполняют свою работу. Сейчас у нас новые враги, и грядет новая война. Пока я не в силах вам помочь. — Он протянул салфетку, чтобы девушка утерла слезы. — Но могу обещать: как только появится возможность, я найду способ передать вам информацию, которой мы будем располагать.
Этот разговор состоялся девять месяцев назад. Правило о невыдаче информации продолжало действовать.
Оливия впала в уныние, потом в отчаяние. По всей Америке солдаты возвращались домой, и страна радовалась, встречая сыновей, выживших среди разгромленных городов и сел Европы.
Но возвращались не только выжившие, но и гробы, а то и вовсе лишь документы о гибели. Сколько молодых ребят осталось в чужой земле, в могилах или в торопливо вырытых траншеях!
Какая же судьба выпала Джеку? Оливия не знала и никак не могла узнать. Шли месяцы, и ей уже начинало казаться, что они никогда не увидятся. Она боялась, что Джек умер где-нибудь в подвале или на темной сельской дороге и теперь ей суждено остаток жизни провести в неведении и тоске.
Ей было очень тяжело хранить в сердце надежду. Мысли о Джеке мучили ее сильнее пыток Хайке Шваб, но Оливия держалась. Утрата надежды означала бы отказ от любимого, от чувства, которое служило ей единственной опорой, маяком, позволившим пережить самые мучительные месяцы. Поэтому Оливия упорно верила, что когда-нибудь непременно узнает о его судьбе.
И наконец ей пришло письмо из красивого белого здания на берегу Потомака. В послании значились имя и адрес, и эти скупые строки наполнили сердце Оливии счастьем.
Поначалу она вознамерилась немедленно отправиться к нему. Но потом вспомнила свои первые месяцы дома, в США: невидимые стены, которые отгораживали ее от остальных; невозможность объяснить близким, что ей пришлось пережить. Оливия не жаловалась, но иногда ей казалось, что из одной тюрьмы она попала в другую. Лишь спустя год девушка понемногу начала приходить в себя.
Оливия понимала, что ее странная замкнутость и отчужденность удивляет семью, а внезапные приступы слез или ярости по-настоящему пугают родных. Все спрашивали, что случилось и чем ей помочь, но если она пыталась что-то объяснить, слова застревали в горле. Потребность побыть одной была сильнее, чем потребность в участии близких.
Доктор Карлблум, семейный врач, который еще в детстве лечил ее от ветрянки и свинки, изо всех сил пытался помочь, выписывая тоники и успокоительные микстуры. Но организм девушки подтачивала не ветрянка или свинка. Тоники не помогли, а успокоительные она тайком выливала в раковину.
Это была долгая одинокая дорога.
И Джек тоже сейчас идет по ней. Он, как и Оливия, старается привыкнуть к существованию, которое кажется нормальным, но совершенно чуждым. Бросившись сейчас ему на шею и предъявив на него права, Оливия совершит непоправимую ошибку. К тому же она допускала, что Джек может не обрадоваться встрече с ней.
Кто знает, сохранил ли он былые чувства, ведь с их последней встречи прошло уже два года. Может, он уже успел забыть свою селянку и нашел другую. Или стал совсем другим, пострадав эмоционально или физически.
Ради себя самой Оливия должна была сдержать свой порыв, чтобы уберечься от возможной боли и разочарования. Она столько ждала, что глупо терять самообладание в последний момент, рискуя все испортить.
Нет, она не станет торопиться.
Загрузив необходимые вещи в свой старый «форд», девушка поехала самой длинной окружной дорогой. Ее пикап с деревянными бортами не отличался надежностью: чуть разгонишься, и стенки начинали нещадно трястись, готовые разлететься на части. А поскольку весь кузов был забит мольбертами, холстами и коробками с красками, на любом резком повороте поклажа грозила разлететься по всей дороге.